Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
В половине сентября был назначен наш отъезд в Петербург, и вот пятнадцатого симфония завершилась. «Окончен труд…», надо ждать теперь исполнения. Теперь, когда работа уж завершена, я спокойно отношусь к тому, сыграют ли её или нет. Может быть и то и другое. Я смотрю на это, как на двух игроков, как на два состязающихся лица: и тот и другой могут победить, ни та, ни эта победа не удивит – может только обрадовать или опечалить. За моей симфонией есть шансы: музыка красивая – этого, я думаю, отрицать нельзя, – форма правильная, гармония красивая, темы яркие, сплетение тем и контрапункт, хоть жульнический, но есть… За что я боюсь, это за инструментовку. Сильно боюсь, что мои tutti не все окажутся как следует, и это сознание мне мешает иногда полюбоваться своей толстенькой партитуркой. Успокаиваюсь тем, что покажу её Глиэру – он кое-что скажет, Мясковский кое-что посоветует, Глазунов подправит. А исполнят её или нет, всё равно хорошо, что я написал симфонию. Польза для дальнейшего будет и в смысле техники, и во многих других смыслах. Спокойно могу сказать, что моё лето не пропало.
В моём дневнике ничего не упомянуто о первом шахматном турнире, в котором я участвовал в жизни. Начался он пятого февраля этого года в Шахматном собрании. Турнир был смешанный, для игроков всех категорий. Я так и думал, что войдут все категории, но впоследствии оказалось, что большинство – игроки второй категории, остальные – первой и третьей, так что я, не принимая в расчёт даже моей неопытности, был одним из слабейших его участников. Помню, пятого вечером я был в Собрании и, в ожидании начала, сидел в смежной с игорной комнатке, болтая с Малютиным.
Подошёл Чудовский и протянул веерочком беленькие билетики, предлагая вынуть жребий. «Интересно, с кем это я буду играть сейчас», – сказал я и вытянул номер четвёртый. Через минуту он опять подошёл ко мне, взял под руку и повёл в игорную комнату.
– Что ж, вы можете начинать, – проговорил он. – Вот ваш партнёр.
Нас познакомили. Рядом, за отдельным столиком, были расставлены шахматы, стояли часы и лежала бумага с карандашами. Мы сели. Партнёр, Демчинский, спросил:
– Вы… какой категории?
Я поскромничал:
– Четвёртой… третьей.
– Позволите начать?
– Пожалуйста.
Всё было торжественно. Я волновался страшно. Уже давно моя мечта была – играть в каком-нибудь турнире; она осуществилась. Игра началась. Я едва мог думать. Когда я записывал, мои руки прыгали и выводили какие-то каракули. И партия какая-то не такая. Венская… я никогда не играл венской. Я помнил принцип: надо поскорей выводить фигуры; и ласкеровский: коней сначала, потом слонов, и старался руководствоваться им. Я то и дело посматривал на часы и, чтоб хоть сколько-нибудь успокоиться, жевал конфетку. Когда мой противник задумался, я встал и подошёл к Чудовскому, который за длинным столом, наискось от меня, играл с Вудбергом. Наклонившись над ним, я стал смотреть его запись.
– Вы красный и взволнованный! – улыбнулся Чудовский.
Я услышал, как щёлкнули часы, и кинулся к своей партии. Я, как мне показалось, начал получать преимущество. Начал задумывать стратегическое движение, шедшее несколько вразрез с теорией. Через полтора часа у меня получилось стеснённое положение, затем я проиграл пешку. Нечего и говорить, что меня обдало варом. Затем у меня стало составляться подобие атаки, а далее мой противник неожиданно проговорил:
– Что ж, мат в один ход…
– Как?
Он показал на f8.
– Да, правда…
На этот раз я не был так ошеломлён. Удар уж был нанесён с потерей пешки. Я пошёл в соседнюю комнату, где уже сидел проигравший Траубенберг и писал таблицу турнира.
– Проиграл? – спросил я.
– Да. Но я очень рад: это значит, я все остальные партии выиграю.
– Ах вот как! Ну а я тоже проиграл – мы с вами товарищи по несчастью.
Следующую партию я тоже проиграл и вообще весь турнир играл крайне неудачно. Но почти каждую партию мне удавалось получать хоть какое-нибудь преимущество и затем проигрывать подставками или просто слабыми ходами. Это мне давало постоянно надежду, что следующую-то партию я уж непременно выиграю. Это почти и оправдалось. В двух последних турах я должен был играть с первыми категориями – едва не выиграл у Люца и, наконец, одержал победу над подвыпившим Потёмкиным. Таким образом горечь поражений была вознаграждена.
25 сентября
Сегодня мы вернулись в Питер. Был в Консерватории. Перво-наперво встретил Иванову, ученицу Винклера.
– Поздравляю вас с профессором, – говорит.
Оказывается, что Александра Адольфовича произвели в профессора. Мы все этому сильно обрадовались. Второго встретил Саминского. Сообщает, что форму будем проходить у Витоля. Так всегда и бывает: ругали, ругали Лядова, так вот на тебе, теперь и по Лядову всплакнёшь и пожалеешь. Лядов же преподаёт в высших практических, а гармонию – Калафати, одним словом – чёрт знает что.
Отправились к Мясковскому выяснять положение и душу отводить. Далее откуда-то вынырнула Алперс. Мы встретились весьма радостно (я даже более радостно, чем она). Она выросла, пожалуй, подурнела, стала носить взрослую причёску, которая к ней совсем не идёт, и вообще могла бы быть гораздо лучше. Мы проболтали минут с десять. Я под конец не выдержал и стал её немножко подзуживать. Разговор кончился появлением Канкаровича. Я довольно коротко с ней распрощался и отправился с ним в оперный класс. Пробыл там с четверть часа, видел Платонова. Урод страшный, хотя у меня слагается мнение, что он человек огромного ума.
Проездом через Москву был у Р. М. Глиэра и показал свою симфонию. Симфония понравилась (лучше других вторая часть, а из тем – вступление). Что меня обрадовало, это то, что с контрапунктической стороны она достаточна, инструментовка очень недурна и сделана она хорошо. Это всё то, за что я боялся. По музыке она хороша, хотя ему больше понравились фортепианные пьески («Снежок», «Скерцо», «Сказка», «Марш» и прочие).
– Вот так и пиши, – сказал он. – У этой музыки есть будущее.
Советовал непременно добиться исполнения, так как нет ничего полезней, как слушать свои вещи. При моём визите он меня приветствовал:
– Какой же ты красавец стал! Право,