Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
— Это ты сделал! Отвечай!
— Что тут говорить! И так понятно, что разыграли нас… — пробормотал Викинг. И указывая трубкой в сторону поэта Х., он добавил с какой-то особенной сочувствующей улыбкой:
— Вот они каковы! Ты что, не понял еще?
Он спас меня от ответа — все мгновенно поняли правду… Но в тоне его голоса я все же уловил другую, не понятную в первую минуту истину: он как будто сердился не на тех, кто над ним посмеялся, а на покойника, который воскрес…
Каких только странных вещей не происходит в душах людей, когда внезапные волнения вызывают внезапные чувства. И вероятно, охваченный таким неожиданным чувством и еще не полностью осознанной мыслью, равнодушный к философскому смыслу слов, художник М. придумал новую шутку:
— Хорошо, что вы не произнесли какой-нибудь надгробной речи о… его гениальности…
В нашей корчме часто говорили с насмешкой о гениях… Но теперь чувствовалось, что в шутке М. таится и что-то похожее на огорчение… Может быть, он бессознательно сердился на «ожившего» художника из-за его философии, которая ставила в тупик…
А, возможно, это мне только показалось, потому что уже через миг после странной, с подтекстом, реплики он громко засмеялся и немедленно взял в свои руки режиссуру финала в нашей игре, заговорщицки обратившись ко всем:
— Игра будет продолжаться до прихода покойника! Сейчас увидим, какую песню он запоет, когда увидит этот… романс.
Он указал на некролог… По какой странной ассоциации он назвал наше литературное произведение романсом, я не мог себе объяснить. Только посмотрел на него изумленно, но потом вспомнил о его споре с философом о лжи и песне… Тогда тот убеждал, что иногда и в песне есть ложь. Особенно — в «слюнявых» русских романсах…
Возможно, им тайно владела мысль, что и наш герой, увидев внезапно собственный некролог, проявит какую-нибудь «романсовую» слабость, распустит нюни… И таким образом поймет, что в другой раз нужно относиться с большим уважением к русским романсам и их исполнителям.
— Ни в коем случае! — взбунтовался У. Он хотел немедленно прекратить эту игру со смертью.
— Это же шутка с жизнью! — улыбаясь начал успокаивать его Рыцарь. Он был искренне счастлив, узнав, о «воскрешении» приятеля и с радостью напомнил об одном народном поверье:
— Если ошибочно скажут о смерти кого-нибудь, он потом очень долго проживет.
— Но все же… — попытался сопротивляться У. — Я хочу сказать…
Но он уже ничего не успел сказать…
Дверь корчмы стремительно распахнулась, и на пороге, как привидение, вырос наш герой.
Сгорбившийся, в нахлобученной чуть не до носа кепке, с толстым шарфом покрывавшим не только шею, но и голову, весь засыпанный снегом, он ввалился в корчму, как заброшенный свирепым ветром таинственный ком.
Его встретило гробовое молчание. Он привык, что его появление всегда отмечалось шутками, смехом и шумной радостью… Поэтому задержался на миг у двери, огляделся несколько удивленно и начал разматывать шарф — словно готовился к борьбе. Хозяин счел за лучшее своевременно скрыться. А за мраморным столом продолжалось зловещее молчание. Еще не трогаясь с места, герой наш крикнул вопросительно и вызывающе: «Эй!»
Ему не ответили. Я стоял, прислонившись к своду между двумя отделениями. Еще с порога он бросил взгляд прежде всего на меня. Теперь оглядел меня подозрительно и нетвердыми шагами стал приближаться. Остальные опустили головы и затаились. Наш герой глянул в их сторону и при виде этой необычайной картины мигнул мне и прошептал:
— Что означает эта пантомима?
Вместо меня ему неожиданно ответил Викинг:
— А не видел ли ты сегодня чего-нибудь во сие?
В голосе его прозвучала нотка прощения.
Это не прошло мимо сверхчувствительного уха героя, и он ответил в том же тоне:
— Ага! Приснилась мне могила!
Стих Яворова прозвучал в его устах с такой иронией, что все мгновенно почувствовали, что она обращена к нам. Мне даже показалось, что он уже знает о нашей шутке и теперь сам насмехается над нами! Я обернулся к нему и уже хотел начать признание… Но посмотрев на его лицо, повернутое в сторону стены, и на его глаза, уставившиеся в некролог, сразу понял, что он только сейчас узнал о своей внезапной «смерти»…
Все с любопытством смотрели на него. Он еще ни на кого не обращал внимания, только все более вытягивал шею, будто она была резиновая.
Опершись на стол широкими ладонями, он задвигал по мрамору своими длинными, тонкими, всегда живущими особой жизнью пальцами. Не говоря ни слова и ни на кого не взглянув, он повернул голову к заснеженному окну и полуприкрытыми глазами засмотрелся в ледяные сосульки на нем. Что-то обдумывая, он снова сгорбился, выругался и лишь тогда стал оглядывать нас — одного за другим…
Он стоял, все еще опираясь на ладони, и казалось, собирался начать обвинительную речь. И вдруг из его уст понеслись тихие звуки какой-то неопределенной мелодии. Мы смотрели на него с изумлением, а он делал какие-то зловещие гримасы, в полном противоречии с тихой и нежной мелодией, которая лилась из его груди не как песня, а как дыхание…
У. не выдержал: вскочил и бросился его обнимать. Приятель словно не заметил этого и не ответил на порыв. Он продолжал напевать и смеяться. Не прерывая мелодии, задал мне вопрос, как бы пропел его:
— И ты, Брут, сын мой?! — и показал пальцем на некролог.
— А не сам ли ты мечтал о нем? — быстро и вызывающе ответил я. И указывая на жалкое сочинение, торжествующе добавил:
— На — порадуйся теперь и ты!
Может быть, и в меня уже вселилось какое-то раздражение против воскресшего, который в тот вечер преподнес нам столь неожиданные испытания…
— Да-а-а-а, — послышалось из его уст нечто протяжное и печальное. Песня вдруг прервалась. Он сел на стул, подпер руками подбородок и снова уставился на стену, где висела скорбная новость о его смерти… Засмотревшись, он прошептал:
— Да, я сам мечтал о могиле…
И случилось то, чего и новый режиссер финала не мог предвидеть: герой воинственно вскочил и свирепо стал нас оглядывать. Мы растерялись, хотя он часто разыгрывал подобные свирепые сцены во время наших развлечений в корчме… Мы решили, что начинается нелепый ресторанный скандал. Но этот милый мистификатор опять нас обманул: уже через минуту на его лице сияла теплая, детская улыбка. В глазах сверкнули лукавые огоньки, и пальцы