Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Хедвиг и Катя, Катя и Эрика. Два материнско-дочерних дуэта весьма схожи и интонациями общения, и нотками высокомерия, но, когда в Мюнхене они вынуждены выступать на одной сцене, это неизбежно приводит к некоторым диссонансам.

А потому — намеренно или неосознанно — возникает потребность не слишком часто с такими совместными концертами выступать. Как Хедвиг с Катей, так и Катя с Эрикой давно привыкли пошушукаться друг с дружкой насчет присутствующих и отсутствующих третьих лиц — а на расстоянии энергично используют переписку. Не по одному, а иной раз и по два письма в день циркулируют между участницами дуэтов, неважно, где кто находится — в Мюнхене ли, в Париже, в Бандоле или в Санари. И в письмах тон общения такой же: изысканный, ироничный от насмешки до издевки, неизменно подчеркивающий классовое превосходство над другими, — а зачастую и очень остроумный, веселый.

Именно у Хедвиг Катя смолоду училась справляться со щекотливыми ситуациями в семье. С супружеской неверностью отца, с неприспособленностью к жизни старшего брата, с подавленной гомосексуальностью брата-близнеца Клауса. И это помогает ей теперь, уже в собственной семье, как-то улаживать осложнения, связанные с сексуальной ориентацией мужа и двоих сыновей, а также ее дочери Эрики, но прежде всего — с проблемой наркотиков у Клауса и Эрики.

Трудности жизни переносятся легче, если над ними посмеиваться. Едва ее мать отбыла к себе в Мюнхен, а дочь — в Париж, как из обоих этих городов Кате в Бандоль тут же начинают приходить письма. Благодаря чему она неизменно остается в курсе всех событий, пусть ее временный командный пункт расположен всего лишь в посредственно оборудованном двухкомнатном номере посредственного французского гранд-отеля, а затем — в спальне виллы La Tranquille. В их переписке не принято ходить вокруг да около: Меди, на взгляд Хедвиг, «столь же мало осведомлена в политическом плане, сколь и в сексуальном», — без обиняков заявляет бабушка своей дочери. А та, в свой черед, пылая гневом, не скрывает от собственной дочери возмущения другой ее сестрой, или, как она формулирует, «вечной проблемой Мони». И только наркотическая зависимость Клауса никогда не именуется прямым текстом, а лишь иносказательно упоминается как его «мелкобуржуазная слабость». Когда уже ничем помочь нельзя — в этой семье на помощь приходит высокомерие.

*

В первый же день после переезда в La Tranquille двое младших детей отправляются разведывать новую местность. На дворе теплынь, они идут по песчаной тропе вниз, к укромной бухте Портиссоль, это каких-то пять минут от порога их нового жилища. Вода теплая, пляж укрыт от ветра, лишь несколько местных детишек играют в песке. Меди и Биби спешат искупаться и вообще освоить их новую бухточку.

Потом они решают, что надо бы заглянуть и в гавань, а значит, скорее «вниз, в деревню», как они уже привыкли говорить, им не терпится узнать, сколько дотуда хода от их дома. Вдоль по склону идти довольно долго, но волосы на макушке после купания всё еще мокрые. Они минуют несколько разбросанных домов на холме Коллин, и тут справа перед ними в свете вечереющего дня во всём великолепии открывается бухта и порт. На последних ступеньках перед рыночной площадью их застает звон колоколов с церковной колокольни, шесть ударов, они торопятся, охота ведь еще и на кофейни взглянуть, о которых Эрика и Клаус рассказывали, и на парусные лодки, и на лавки с разноцветными шалями.

И гляди-ка, всё это и вправду тут, и диковинные пальмы, потрескивающие жесткими листьями в первых порывах вечернего ветра, и две надменные чайки, и сразу же видно, что здесь, в Санари, всё гораздо, несравненно красивей, чем в Бандоле. Хотя, может, им так кажется просто оттого, что здесь их по возвращении к ужину ждет собственный дом, а не казенный ресторан казенного отеля.

Сгорая от любопытства, счастливые, радостные, брат и сестра успевают немного пройтись по набережной, но им уже надо торопиться, чтобы вернуться вовремя, за пятнадцать минут только очень быстрым шагом можно успеть, а они ведь обещали к ужину не опаздывать.

Меди и Биби знают: отец за этим очень строго следит. Но они не успеют, уже на полпути, наверху, возле древней башни, они слышат, как колокола в порту отбивают семь.

Когда они, запыхавшись, входят в свой новый дом и сразу же спешат в столовую, отец уже стоит там перед своим стулом, и вид у него весьма недовольный. Мать тоже смотрит строго — но всё равно отсылает их сперва вымыть руки.

А где, собственно, у нас Мони?

*

Мони не пошла вместе с младшими братом и сестрой на прогулку в гавань. Она любит держаться особняком, в сторонке, еще когда совсем малышкой была, родителям приходилось рядом с большой новогодней елкой ставить для нее отдельную маленькую елочку. Сейчас Мони укрылась за домом, на самом краю покатого лужка, под лавровой изгородью, поближе к муравьям, которые соорудили тут большой муравейник. Она смотрит на муравьев и напевает им какие-то милые песенки. Катя, заслышав из окна столовой ее пение, только сокрушенно качает головой и сердито зовет дочь ужинать.

*

А вот и сюрприз: еще до того, как Томас Манн в Санари обосновался, причем ровно за год до этого, здесь, оказывается, уже создана литература мирового значения. Не кто-нибудь, а сам Олдос Хаксли именно здесь, в крохотной рыбацкой деревушке, сотворил свое поразительное виде́ние будущего, образ «Дивного нового мира». Он всё еще живет здесь, над бухтой Портиссоль, в красивом большом доме, с женой Марией. Но вместе с ними почти всегда обитает и еще одна молодая благородная особа. Ее имя прекрасно нам знакомо — это Сибилла, Сибилла фон Шёнебек. Чей английский столь великолепен, что Хаксли даже способен порой забывать, что она немка. И забывает с удовольствием, благо молоденькая Сибилла беспрестанно им восхищается и намерена даже писать первую солидную биографию своего литературного кумира. Но для начала, впрочем, она успевает влюбиться в его жену.

*

Покуда отец его пребывает в колебаниях, Клаус Манн в июне внезапно ощущает под ногами твердую почву. И морально, и географически. Проект журнала Die Sammlung («Собрание»), лишь совсем недавно, в начале мая задуманный им вместе с Аннемари Шварценбах, и вправду приобретает конкретные очертания, поскольку наряду с источником финансирования для него теперь находится и издатель, да такой, о котором можно только мечтать: это молодой, энергично берущийся за дело Фриц Ландсхоф[68]. Ему тридцать два, у него буйная каштановая шевелюра, множество идей и уже богатый опыт, — прежде он работал редактором, а потом и исполнительным директором в солидном издательстве Kiepenheuer. Вынужденный уехать из Германии точно так же, как и Клаус Манн, Ландсхоф теперь создает вместе с Эмануэлем Керидо[69] в Амстердаме издательство Querido, ориентированное на литературу эмиграции. Журналу Die Sammlung надлежит стать злободневным рупором этой эмиграции, обращенным из Амстердама и к остающимся на родине, и к изгнанникам.

Впервые встретившись с Фрицем Ландсхофом в начале июня в Париже и вручив ему проект журнала, который еще в Санари, в начале мая, он за несколько часов настучал на машинке, Клаус Манн поверить не может своему счастью: молодой издатель сразу загорается его замыслом.

Его как будто само небо послало. Клаус Манн обворожен его умом, предприимчивостью и обаянием, теперь всё идет как нельзя лучше.

15 июня Клаус едет в Амстердам, где обстоятельно, долго обсуждает с Ландсхофом и Керидо все организационные и финансовые детали. На следующий день там же, в Амстердаме, находится даже еще один эмигрантский издатель, Жерар де Ланге, пытающийся переманить Die Sammlung к себе, но Клаус уже принял решение в пользу Querido. Вечером 16 июня, попивая хороший виски, они ставят подписи под договорами. Журнал Клауса Манна становится явью.

Его отец, заверяет Клаус Ландсхофа и Керидо, поддерживает его проект всей душой.

*

В этом июне Томасу Манну нездоровится, причем настолько, что впору и вправду встревожиться. А началось всё, по сути, сразу же после