Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов
Вчера же Ольга Владимировна сказала что из меня из моей оболочки выглядывают глаза совсем другого человека – очень умного иронического и грустного. Я это воспринял хорошо. Приехал на Гнездниковский переулок в 2 часа ночи. И удивительно что никто не спросил меня куда я иду. Может у меня был такой какой-то вид? Теперь я вымылся сижу грею чай и хочу есть, но выходить мне не желается, я не могу никого видеть, и мне приятно что я чист. Хотя бы сейчас. Хорошо бы никто не звонил и не приходил. И я бы умер с голоду. Хорошо бы если б меня не было.
Сейчас два часа дня. Она приедет к Генриху в 2 ч., чтобы он помогал ей с книжкой. Мне это очень не нравится – её деловитость. И вообще – зачем мне она. Я по-моему не разу даже не взял её за руку. Опять вернулось прошлое и те времена обступили меня. Толпятся. И я не изменился совсем.
Где-то на почте, в глубине её лежат деньги которые мне прислала моя мама – моя грустная мама из города Харькова. Сын её сидит в шортах за большим /огромным прямо-таки/ столом в чужой холодной квартире на одном краю его – обеденного стола – пьёт чай и пишет свои глупые человеческие записки. О том как он вчера смотрел на её худую ногу в полосатой штанине и воображал себя в чужой кожаной куртке – кем же – мама – он себя воображал – неопределённое что-то, мама, но упорное воображение – мама.
Этим упорным воображением сын занимается Ваш всю свою жизнь. Ещё когда он ходил через кладбище по знакомой своей дороге каждое утро среди знакомых могил, то и тогда он воображал и видел далёкое туманное будущее.
Теперь – сказал я себе – я занимаюсь собой только в плане духовном. И воображение заняло всего меня и только одно воображение осталось. Да-с.
Мне хочется сильным и смелым почерком поведать о своих злоключениях разворачивающегося лета 1971 года. Надо прожить его – это лето. К осени что-то произойдёт. Сместится. Наступят великие и знатные перемены.
Надо работать – говорят они – и работают. Для меня уже нет интересных разговоров. О роман о Елене! Я всё же закончу тебя, я напишу тебя жизнью своей напишу – роман о Елене. Прекрасная. Ты на стенах Трои была очевидно такая же – капризная здоровенная с длиннейшими ногами, неизвестно для чего нужными, с чуть тронутым жирком обличьем. Чем-то простоватая, но и аристократка. Настоящий аристократизм простоват.
Пойду тихо угасать в постели – подумал он хихикая. Лёгкость. Знойность. Чистота. Аффектация – у него было это. Летающий мальчик – который испортился и не летает. Я опять заболел. Как давно не приходила болезнь – ведь с 1964 года не приходила. Годы. Десятки. Нули. Смешно. Тесно.
Глаза мои до чего они маленькие. Пойду возьму зеркало. Пойду лягу в постель. Пойду и лягу.
Ой! 3вонила она. Ну как ты добрался. Всё же она меня не забывает. Она мне позвонила. Буду говорит купаться, а потом поеду к Генриху. И я голосом каким голосом я говорил – вот будет нужда во мне – позвони. Это я ей сказал как настоящий мужчина. 28 лет сказал я ей это глухим голосом и немного итальянским римским голосом, голосом от тех ванн, где кровь смешивалась с тёплой водой, вот каким голосом я с ней говорил. И прибавил – ну иди купайся.
Вчера /20-го/ она приехала ко мне сама. И приехав сидела, курила-пила пиво. А до её приезда я умирал просто, смеялся над собой и жутко думал. Но она приехала, а у меня уже сидел Бачурин, хоть и ругал её, но завестись завёлся и пел, я видел – зыркая на неё глазами. До её прихода я читал с Женькой Тютчева. Вернее он мне читал. Все эти перемены вывели меня из моего состояния. Она была в лёгком розоватом платьице очень коротком. Ноги были ровные и белые и все волоски тонкие лежали в одну сторону. Потом я увязался за Бачуриным – она просила чтоб куда пойти. Милая! Меня Бачурин и её взял к Мише Казанскому, он рисует новые работы, по цвету и упрощению – Моранди[14]. Сидела ещё пожилая женщина. А ей стало скушно. Миша ушёл за вином а она оказывается забыла книгу, из которой нужно было работать ей с Генрихом, и мы решили уйти. /Она решила/ А Женька возмутился. А я извинялся.
Он сказал – что ты, маленькая девочка, не можешь одна. А она сказала, да я маленькая, и без него не могу. А я сказал, что ж, если у меня нет своих дел, так хоть чужие – её. И мы ушли. По дороге встретили Казанцева с бутылками и извинились. Когда она поднималась туда в мастерскую по чёрной лестнице, то шла очень медленно и задыхалась. Оказывается у неё недостаточность сердца была всегда. Это сделало её очень близкой, я сказал ей – бедная девочка! Мы ездили в два места – всё на такси – и наконец найдя книгу – приехали к Генриху. В машине от Иры Сумароковой до Генриха[15] мы ели бутерброды с творогом – она вынесла. А у Генриха нас кормили. Там сидел Цыферов[16] и он сказал – какая вы чудная, смешная пара, на Вас наверное на улице все смотрят. Мне было так приятно. Мы ели на кухне зелёный борщ. Из меня выходили остатки алкоголя. Змейка на брюках всё расходилась, но я был счастлив. А Цыферов такой милый. Шутил. И Генрих толстый и хороший Генрих потом стал ей помогать делать книгу. А мы лежали с Цыферовым на диване и тихо беседовали, он хвалил моё «Путешествие»[17]. Она и Генрих говорили и изменяли стихи. Потом Кира тоже была неплохая, довольно добрая. А за столом все сказали что хорошо когда я перестал быть агрессивен. А я сказал, что понял – не против кого быть агрессивным.
Генрих устал и договорились встретиться они на завтра. А я и Цыферов вышли и я был усталый. Было 10 часов вечера я спросил – доедешь одна /мне очень хотелось её проводить, и не из-за усталости я не поехал, а из-за