Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
После возобновления сессии слово взял Сантучо. Вначале его лицо было похоже на лицо Будды. Дикция была ясной, хотя без той плавности и риторических приёмов, которыми пользовались другие ораторы. Он растягивал слова, делая акцент на идеях, и казалось, что «входит в волю других, как нож в масло», если позволено мне перефразировать Неруду. Сантучо убеждал, внушал доверие. Но он не убеждал тем, что знал больше всех, — если речь шла о приобретённых знаниях, — он убеждал тем, что верил больше всех.
Было бы крайне скучно и бессмысленно вспоминать основные линии его аргументации. Дело было не в рациональности. Все речи были наполнены рациональностью и лозунгами, и в своей манере каждая была ценна, потому что в глубине не существовало «объективной истины», которую нужно было выяснить, не было известного пути, который нужно было пройти, а нужно было обсуждать ставку, изобретать… и изобретать самих себя. И это не было результатом риторики, поскольку Сантучо — по сравнению со многими присутствовавшими, я уже говорил об этом — не был плавным и звучным оратором.
Верно, что у Роби была «своя поддержка», тукуманцы — многочисленная делегация, которая, кроме Кларисы Лапласе́, отказалась посвящать молчание «культу пролетарского смирения», а с другой стороны, росарианцы, разнородные и более склонные к действию, чем к дискуссии. Но делегация из Кордовы была как русский танк, который стрелял всем боезапасом средиземноморской многословности. Буэнос-Айрес не отставал. Для обеих групп — включая меня самого — Сантучо на тот момент ещё не стал «команданте». Он был одним из многих, но уже с чем-то большим.
Через пару лет, с момента моего вступления в Политбюро, я ежедневно работал с Роби в коллективе. Я познакомился с его семьёй, многочисленными братьями, дочерьми, с новой партнёршей Лилианой, которая позже родит Марио, их общего сына.
Он, в свою очередь, познакомился с моей семьёй: женой, детьми, родителями, братом — все они были активистами PRT. Моя мать часто готовила на заседаниях Политбюро и не раз ставила на место дочерей Роби, избалованных бабушкой. Мой отец, помимо участия в охране, нёс караулы, вспоминая свои времена солдата 8-й кавалерии.
Я участвовал в коллективной разработке решений по самым важным вопросам краткой истории PRT-ERP, получал поздравления и замечания, иногда аресты и награды, советы, рекомендации и просьбы о совете. Я обсуждал тактические различия, и часто Роби убеждал меня в чём-то, с чем я изначально был не согласен. В других случаях — не убеждал, тогда принималось голосование, и меньшинство подчинялось решению большинства, без последующих споров и обид, как того требовала дисциплина.
Я восхищался его неистощимой упорностью. Я опирался на его уверенность в себе и в борьбе масс, иногда с оттенком моего скепсиса. Мы многому учились вместе, с коллективом. Он не колебался задавать вопросы о том, чего не знал — будь то теория или жизнь, — и не скрывал удивления, когда узнавал реальные факты, которые игнорировал или предвзято оценивал. Он принимал свои ограничения как человека, мало практикующего в технических или бытовых вопросах, быстро усваивая знания других.
В литературе источниками и советниками для него были Эдуардо Мербилья и я, хотя Роби читал с узким критерием полезности. Роман его интересовал, только если мог дать уроки для активистской жизни. Он читал романы Лартегуй о войне в Индокитае, чтобы понять мышление врага. Вместе с коллективом мы решали бесчисленные личные проблемы товарищей — любовные истории, конфликты с детьми, дисгармонии в ячейках — и также проблемы «протестующих» товарищей. Доминго Мена, Бенито Уртеага и я поддерживали наибольшую непрерывность в Политбюро вместе с Сантучо.
Верно, что в PRT боролись с «дружбизмом» — предвзятостью и нежеланным наследием сталинизма — попыткой разума доминировать над чувствами. На самом деле у всех нас были товарищи, которые одновременно были и друзьями. В моём случае это были Рейно, Гордо Мадера и Гринго Мена, с которыми у меня было больше общих интересов.
Нельзя сказать, что Сантучо был учителем в профессиональном смысле, педагогом, потому что «то», что у него было особенного для передачи, нельзя было выучить. Нельзя было «выучить» или «преподавать» его уверенность, убеждённость или упорство. В любом случае, эти «умения» были делом практики, практического опыта, эксперимента. Во всех остальных аспектах — теория марксизма, политика, профсоюзная деятельность, военное мастерство, оперативные техники — Сантучо не выделялся среди Политбюро, поэтому обучение этим вопросам было коллективным.
Однажды я спросил его: «Негро, как учатся писать?» И он ответил, смешно и убедительно — с той улыбкой, которую я сегодня вижу у его сына Марио: «А… пишешь, Луисито».
Одно из того, что меня озадачивало в Роби, — это его кажущаяся непрямолинейность в внутренних вопросах, в контрасте с радикальностью и твёрдостью его политических и организационных позиций. Это казалось согласованным с двойственностью между твёрдостью и уклонением его взгляда. Если он не соглашался с определёнными позициями или предложениями, он редко противостоял им напрямую. Всегда делал обход с «вы правы, но…». «Но» обычно не было «нюансом», оно означало всю аргументацию, противоположную высказанной, и оставляло сомнение, кто прав. Это усугублялось, когда принимались корректирующие меры по ответственности какого-либо товарища, и, по моему мнению, не всегда было ясно, была ли