Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Однажды Доминго Мена представлял теоретическую работу о двойной власти и, ссылаясь на источники, упомянул Троцкого, одного из теоретиков темы. (Следует учитывать, что это было время полной «дестроцкизации» PRT.) Лилиана, партнёрша Сантучо, национальный ответственный за пропаганду, подшутила над Мена, спросив: «Троцкий? Ты такое читаешь?», с явным пренебрежением к основателю Красной армии. Бенито Уртеага, считавший Троцкого дьяволом марксизма, сдержал смешок в сговоре с Лилианой, а Гринго Мена это не понравилось. Я предположил, что Роби оценит шутку, ведь он всегда с удовольствием принимал юмор товарищей, и заранее раздражённо приготовился «поддержать» Гринго. Но Сантучо нас удивил. Его лицо потемнело, он строго отчитал Лилиану, косвенно наказав и Бенито. Тогда раздались неловкие извинения: «Нет, Негро, это была шутка!» «Конечно, хорошо, Гринго». Они не знали, куда себя деть, а я сам, раздражённый, думал, что дело не стоит таких эмоций. Роби не отпускал, настаивал на выговоре и даже произнёс речь, подчёркивая серьёзность работы Доминго Мена.
«Экономично» — это слово, которое приходит мне на ум. Не в смысле искажения, которое придали этому термину экономисты, а в его исходном значении. Сантучо никогда не делал ничего, что выделялось бы ни от нехватки, ни от избытка. Он садился во главе стола с естественной уверенностью того, кто ведёт дело. Он никогда не садился в угол, чтобы привлечь внимание к своей «скромности», как делали некоторые слегка хитроватые товарищи. Он знал, что это его место.
«Пусть танцует команданте!» — провокационно и вскользь выкрикнул в конце года Бенито Уртеага, возможно, вспоминая свои годы игры на гитаре в клубах Сан-Николаса. И команданте — без жеманства и показухи — встал, взял партнёршу и скромно станцевал пару танго и вальс. Мало кто знал, что в подростковом возрасте он занимался танцами.
«Пусть говорит генеральный секретарь!» — требовал чей-то голос на каком-то мероприятии. И Роби брал слово и за несколько минут говорил то, что нужно было сказать.
«Аскет». Очень часто используемое слово — от его левых поклонников, которые представляют его чистым Хо Ши Мином, до какого-нибудь офицера вооружённых сил. Аскет… как Хорхе Рафаэль Видела, с казарменной жизнью и железной дисциплиной, избранный Богом. Осталось только добавить, что Роби ходил в церковь по воскресеньям. Идея о Сантучо как аскете, связанная с фанатизмом, тесно связана с теорией двух демонов. Сантучо не имел ничего общего с аскетизмом.
Он обладал жадным аппетитом, мог за один присест съесть полдюжины яиц, не разбив желтки и не намазывая их хлебом. Во время встреч он пил и ел то, что подавали наши хозяева — а это обычно было немало: мате, кофе, чай, завариваемый мате, шоколад, выпечка, закуски. На обед его не ограничивали маленьким шашлычком, и его вкусы не знали границ: от пасты с мясным соусом до хорошего тушёного блюда, а также рагу и локро. Если подворачивалась возможность и был шашлык, единственным, кто мог его обойти, был я. Он пил вино в меру — как большинство из нас, — пиво, если предлагали, проявляя настоящую алкогольную культуру, потому что я никогда не видел его пьяным, даже слегка «подшофе». Ах да! И если вино было хорошим, он не делал вид «пролетария», а проглатывал его, благодарив Провидение или хозяйку дома. Но он также мог наслаждаться другими напитками, без идеологических предубеждений: как очень социалистический ром или водка, так и местный джин или империалистический виски (а если шотландский — тем лучше).
Он почти не курил, однако лучший подарок, который мы могли ему сделать, когда ездили на Кубу, — это коробка сигар Гаваны. Он курил их с удовольствием. Конечно, он был жаворонком и очень экономил время, но если подворачивалась возможность, он не отказывался от удовольствия дневного сна (никогда больше часа), соблюдая провинциальную традицию. В то же время обязательная физическая и военная гимнастика не была его страстью, поэтому, когда мог, заменял это — для него и для многих из нас — скучное и рутинное занятие на удовольствие игры в футбол. Что касается любовных дел? Мне неизвестно.
Как видно, только культура внешнего вида и показной демонстративности, как наша, может спутать простоту и аскетичность человека с аскетизмом.
Кроме того, всегда говорили о памяти и способности к концентрации Роби, что заслуживает отдельного абзаца. Очевидно, что, вступив в активизм, он установил строгий самоконтроль; это могло объяснять трудности в сближении с ним. Потому что действительно Роби был парадигмой самостроительства и одновременно его наиболее подлинным выражением. Думаю, в этом состояла ещё одна разница между ним и нами. Было много «самостроителей», но если немного приглядеться, видна была поверхностность, появлялась «поза» — разумеется, в своём роде также легитимная, — но они никогда не достигали аутентичности Роби.
И возможно, потому что одновременно он был скоплением страстей — и именно в силе этих страстей заключалась его власть над нами — он в самоконтроле устанавливал ту дистанцию, которую я, как мне казалось, видел в иногда уклончивой — повторяю — форме его взгляда. Потому что действительно, когда он выражал всю мощь своих убеждений, как по линии действий, так и в суждениях о поведении, то есть когда он выражался наружу, его взгляд был глубоким и уверенным до подавляющей силы. Напротив, когда что-то или кто-то увлекал его внутрь себя, на лице появлялась каменная маска или взгляд становился уклончивым.
Так я видел его в то время. Но теперь прошедшее время и обстоятельства позволяют мне заметить в нём нюансы, которые были скрыты во время бурной активистской жизни тогда.
Сложность его личности проявлялась также в терпимости к ошибкам — свойственным экспериментированию — и в неумолимой строгости к халатности и прежде всего к оправданиям. Он слушал с восточным терпением часто усыпляющие отчёты о деятельности каждого члена Политбюро или кого бы то ни было. Он придавал особое значение вниманию к людям, особенно если они были из других организаций и особенно из других стран, и обладал тонким чутьём для обнаружения скрытой халатности в оправданиях. Это поражало: «Ты принял Фулано, делегата из Перу?» Тогда