Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Это было в первые месяцы 1970 года: национальные события стремительно развивались, CGT de los Argentinos находилась на подъёме под руководством Раймундо Онгаро, а провинция Кордова была на передовой под руководством Агустина Тоско. PRT обсуждал свои дела в доконгрессный период, и одновременно, особенно в Росарио, происходили первые вооружённые городские акции, сопровождавшие растущую мобилизацию народных масс.
В эти дни нас созвали на доконгрессное пленарное заседание регионального отделения, которое должно было состояться в Буэнос-Айресе, в квартире в районе Баррио Норте. Там меня встретил Луис Пухальс, который, к моему удивлению, вручил мне капюшон (с прорезями для глаз), указав: «Проход в конец коридора, направо». Я вошёл в комнату, где группа в масках готовила повестку собрания.
После урегулирования вопросов с конгрессными полномочиями двух человек представили как членов Центрального Комитета: Мигеля и Рафаэля. Обсуждаемый документ был написан Бенито Уртеагой, его называли «мамотрето Мариано». Он насчитывал около двухсот страниц, чтобы ответить на не менее объёмные и не менее «мамотретовые» документы двух других течений. Но когда дошло до обсуждения, Мигель и Рафаэль представили проект всего на восьми страницах, который второй зачитал и аргументировал, не жалея ни красноречия, ни педантизма. Половине участников пленума это не понравилось, отчасти потому, что это не имело никакого отношения к мамотрето, но главным образом из-за тона докладчика. Я, в свою очередь, поставил под сомнение форму, отсутствие мандата у делегатов для рассмотрения проекта, не обсуждённого активистами, хотя сам проект мне казался улучшением, подходящей ориентировочной схемой для «перехода к действиям». Поэтому я предложил отложить конгресс на пару недель, чтобы донести проект до баз. Я был относительно новым в партии, неизвестным большинству присутствующих, но «Индио» Боннет представил меня как делегата самого «пролетарского» района регионального отделения. С таким сертификатом я компенсировал недоверие, поэтому предложение — как исходящее от «класса» — получило благоприятный отклик, пусть и с неохотой.
Тогда слово взял Мигель, который практически не открывал рта. Я услышал северный голос, спокойный, с протяжной «р», маскад, который помогал себе рукой, ладонь вверх, соединяя большой палец с остальными пальцами в жесте доверия, вместо того чтобы поднять угрожающий указательный палец. Он шаг за шагом защищал документ педагогическим, убедительным и — как бы в ответ на моё предложение — завершил: «Классовая борьба не терпит отлагательств, и мы не можем привязываться к формализмам, когда истина приходит неожиданными путями». Форма его изложения меня впечатлила. (С годами я понял, что впечатляла не форма, а содержание, но не в объективном смысле рациональности предложений, а субъективность человека, который убеждал, потому что был убеждён.)
Этот оратор был — как я позже узнал — Марио Роберто Сантучо.
Вторая встреча произошла через несколько дней, уже на V Конгрессе, который состоялся в мае 1970 года на островах Лечигуана, к северу от дельты Параны и, к моему облегчению, без масок.
В то время Роби было тридцать лет. Телосложение небольшое, но крепкое, излучал жизненную силу; смуглый, с чёрными волосами и непокорной прядью, падающей на лоб, нос в стиле Сан-Мартина, маленькие тёмные проницательные глаза, иногда сверкающие, иногда уклончивые. Сохранял согласованность между ясной, точной и экономной речью и мягкими манерами.
Эта амбивалентность между глубиной и уклонением в его взгляде смущала меня. Я никогда не мог определить, проявление ли это застенчивости или бессознательной дистанции по отношению к собеседнику. Возможно, и то, и другое. Потому что застенчивость исчезала перед его завидной уверенностью, выражавшейся во всех случаях с крайней простотой.
Я должен остановиться на этом аспекте, так как он сильно повлиял на мои личные отношения с ним. Потому что действительно я признал Сантучо бесспорным лидером, несмотря на различия характера — сегодня можно сказать скорее экзистенциальные, чем политико-идеологические, — многие из которых я обсуждал прямо на сессиях этого конгресса и на протяжении всей последующей совместной деятельности.
С моей точки зрения, это был очень умный человек, без сомнений, хотя мне было невозможно определить, насколько широк его дух, поскольку он направлял без отвлечения все свои силы только на то, что считал полезным для революции, а может быть, даже больше для её инструмента — партии.
Надо подчеркнуть: моя сложность не заключалась в концентрации на революции, — ведь это была черта эпохи в духе Че, — моя сложность заключалась в том, что мне казалось, что другие товарищи проявляют большую чувствительность, чем Сантучо, чтобы расширять в качестве и количестве то, что «полезно для революции». Этот «вакуум» не способствовал превращению открытой товарищеской близости — как той, что у нас была, — в дружбу. Конечно, я не могу судить, сколько в моей претензии к широте восприятия было ограниченности. Но в любом случае, я так чувствовал. Более того, если бы речь шла только о трёх ценностях: интеллекте, смирении и напористости, Эдуардо Мербилья, например, превосходил бы его как минимум в первых двух и, возможно, сравнялся в третьей. Поэтому моя загадка, с моей рационалистической точки зрения, заключалась в том, чтобы понять, в чём состояла власть Роби над нами. Ведь я ощущал это преимущество скорее телом, чем разумом (и это сказано в широком смысле и проверено на практике).
Действительно, то, что произошло, когда силы безопасности прервали стрельбой сессии Центрального Комитета в городе Морено в 1976 году (что я описываю в главе V), иллюстративно. Когда был дан приказ об отходе, я вышел, как было запланировано, вместе с Роби, впереди нас шёл боец с FAL. Мы начали бежать среди перестрелки. Моё единственное желание было, чтобы Сантучо ушёл без травм. Поэтому я вырвался вперёд, чтобы открыть калитку, и остановился, ожидая, пока он пройдёт, внимательно следя, чтобы репрессивные силы не начали стрелять с этой стороны. Буквально поставил своё тело перед его. Когда я убедился, что он садится в Torino, уже опередив Хуана Мануэля Карризо, защищаемого FAL, я почувствовал, что мы выиграли половину битвы. Только после этого я сосредоточился на собственной безопасности. И разумеется, я не подаю это как личный героизм, просто подчеркиваю акт тела. Я бы никогда не произнёс или поддержал лозунг «жизнь за Сантучо».
Вернёмся к V Конгрессу, на островах Лечигуана. После того как кто-то, в акте интеллектуального