Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Но потом, когда солнце, наконец, всё-таки закатится, пламя драматизма, как и положено, только начнет разгораться. Наблюдения Шикеле становятся всё колоритней. «Братья Манн, как всегда, весьма дружелюбно говорят мимо друг друга — прежде всего Томас, особенно когда он Генриха безусловно поддерживает. Тогда у него в голосе странная, плохо сдерживаемая дрожь нерешительности. Зато Генрих не может скрыть радости оттого, что у них с братом такое единство и согласие».

Нелли беседует в основном с Хильдой Штилер, весьма странной дамой из Санари, супругой живописца Эриха Клоссовски, поразительно кроткого чудака, покуда и он тоже — просто бедствие какое-то — не влюбится в слишком молодую для себя Еву Херман, но ввиду бесперспективности собственных притязаний попытается свести ее хотя бы со своим сыном, куда более известным художником Бальтюсом[80]. Но до этого покамест не дошло. Пока что слегка дряхловатый Клоссовски долго беседует с Томасом Манном, о чем мы узнаем из дневника последнего. И беседа у них вот о чем: «Разговоры о позиции Франции в отношении Германии и о предстоящем расколе в рядах французских социалистов, обусловленном проблемой массового среднего сословия».

Шикеле чувствует: разговор вроде этого, о расколе в рядах социалистов или среди эмиграции, да и вообще вся атмосфера празднества, бедную Нелли только пугает, — и пишет замечательную фразу: «Без этого проклятого чувства собственной неполноценности она была бы очаровательна — но скоро уже и у кур начнут обнаруживать „комплексы“. Какой всё-таки божественный дар — естественность!»

Совсем другое дело Генрих, ее спутник. «Уже то, как он рядом со своей подругой сидит, внимательный, предупредительный, почти услужливый, выказывает, что он осознает всю неловкость их „неузаконенных отношений“».

Все гости, — вольно или невольно, — стараются не дать Нелли почувствовать, что она здесь немного чужая, и пробуют завязать с ней беседу. Но и писатель Шикеле, и художник Клоссовски, и искусствовед Юлиус Майер-Грефе, равно как и их супруги, терпят полную неудачу. «При любом повороте разговора, который нас, остальных, увлекает, госпожа Крёгер недвусмысленно и демонстративно изъявляет признаки скуки. Если обсуждение тем не менее продолжается в том же русле, она сперва смутно подозревает, а затем всё яснее воспринимает непонятное для себя общение как намеренное неуважение собственной персоны, чей культурный и образовательный уровень не позволяет следить за ходом подобных рассуждений». И чем дольше длится такой вот непонятный для нее разбор философских или эстетических материй, тем явственней проявляет Нелли недовольство, «с напряженным и неприязненным вниманием следя за тем, как все говорят, невзирая на ее вынужденное молчание». Когда собеседники это замечают, они срочно пытаются сменить тему и вовлечь Нелли в беседу.

«Мы стараемся нащупать предмет, который был бы ей интересен, но находим всегда и только один: ужасы в Германии. Это единственное, на что она клюет».

И вот здесь, когда ждешь, что Шикеле выскажет окончательный насмешливый приговор рыбацкой дочке, бывшей официантке из бара, он, совершенно против ожиданий, подсказывает для нее выход. Выход, который сама она, увы, найти не в силах. «С какой радостью мы бы выслушали от нее что-то, в чем она осведомлена куда лучше и больше нашего. Ведь за спиной у этой женщины какая-то своя жизнь, надо полагать, куда честней и „чище“, нежели у многих выходцев из так называемых хороших семей. Но она предпочтет в сотый раз повторить избитую сказку, нежели поведать колоритный, сочный эпизод из собственной жизни, если таковой покажется ей недостаточно „светским“».

Нет, она ничего такого не сделает, ничего не расскажет, будет лишь растерянно молчать, недоумевая, отчего все вокруг говорят неведомо о чем и как-то странно начинают себя вести при одном ее приближении, особенно Катя, та хуже всех. Все эти беглые поэты и мыслители, оскорбленные тем, что Германия их отторгла, теперь, в отместку, отторгают ее, их землячку, гражданку Германии, только за то, что та ниже их «уровня», не их поля ягода, «типичная невеста Генриха», как надменно именует Катя спутницу своего деверя.

Рене Шикеле, тот готов в трактовке этой коллизии проявить несколько больше понимания: «С принцессой ты можешь обходиться, как подсказывает тебе чутье и твое чувство такта. Но такая вот вечно недовольная особа выводит тебя из терпения и в конечном счете сама напрашивается на несправедливость».

Вынужденная всё это сносить, — и нетерпение, и несправедливость окружающих, — Нелли в тот вечер пьет всё больше. Когда исчерпан крюшон, она раздобывает на кухне остатки старого немецкого шнапса. Ее уже заметно водит из стороны в сторону. Генрих, сам изрядно подвыпивший, решает, что пора домой. Ханс, сын четы Шикеле, сжалившись, отвозит пошатывающуюся пару в их пансион в Бандоль на машине.

Едва они уходят, едва пророкочет за оградой мотор отъезжающей машины, как незримая волна всеобщего облегчения прокатится по остающейся компании, словно освежающее дуновение сквозняка из окна, по забывчивости открытого слишком поздно. Наконец-то все снова среди своих.

*

Из Берлина Томас Манн получает письмо от Готфрида Бермана Фишера с настоятельным предложением вступить в «имперский союз немецких писателей (зарегистрированное объединение)», для чего требуется заполнить анкету и подписать заявление о лояльности. С недавних пор это необходимое условие, если хочешь опубликовать в Германии книгу. А ведь он, конечно же, хочет. Но Томас Манн не вступит, не заполнит и не подпишет.

«Я промолчу, — с наступательным азартом реагирует он, — даже любопытно, попытаются ли меня заставить, а заодно призовут ли вернуться».

*

Всего четыре дня спустя после празднества у Шикеле в Санари новая грандиозная садовая вечеринка. На сей раз все едут к Уильяму Сибруку, который обитает в огромной вилле, по соседству с Хаксли, наискосок через дорогу. Да и вообще слово «наискосок» подходит ему во многих однокоренных смыслах. Ведь он, антрополог и писатель, во-первых, прославился тем, что Ман Рэй[81] увековечил его садомазохизм в серии фотографий «Фантазии мсье Сибрука» („Les fantaisies de Monsieur Seabrook“), но больше всего, это во-вторых, он знаменит совсем другим: он столь усердно углубился в исследования быта и нравов аборигенов Южной Америки, что вместе с туземцами якобы каждый вечер вкушал на ужин человечину. Кроме того, в Санари все несколько смущены наличием загадочных колец, что висят во флигеле его усадьбы: как с ужасом рассказывают всему поселку состоящие при доме слуги, он на этих кольцах любит подвешивать свою бледную, столь безобидную на вид подружку и хлестать ее плеткой, предаваясь таким вот весьма прихотливым эротическим наклонностям.

Ни один из подобных слухов, однако, судя по всему, не удержал Томаса Манна и его супругу Катю от намерения не к кому-нибудь, а именно к Сибруку обратиться с просьбой с 1 августа приютить у себя их сына Голо. Весьма неожиданное пренебрежение родительским долгом, особенно если учесть, что Сибрук чуть ли не каждый день пребывает в состоянии беспробудного алкогольного опьянения. Да, в Санари поговаривают, будто он и из Америки потому только сбежал, что там после введения сухого закона так трудно стало раздобыть выпивку — а он, кстати, и в самом деле, как только оный закон отменят, сразу же на родину вернется.

Но 9 августа он вместе с партнершей Марджори Уортингтон намерен щедрыми возлияниями легкого вина из Бандоля и «тяжелого», то бишь крепкого виски из Шотландии очередной раз скрасить и без того прекрасную жизнь в курортном Санари. «Садовая вечеринка, большое общество», — отмечает в дневнике Томас Манн. Наряду со всем семейством Манн присутствуют Арнольд и Беатриса Цвейг, Лион и Марта Фейхтвангер (обе пары на сей раз, судя по всему, без «приближенных секретарш»), семейство Шикеле, чета Хаксли, Людвиг и Саша Маркузе и, конечно же, Сибилла фон Шёнебек и Ева Херман, то есть весь наш блистательный состав действующих лиц и исполнителей этого лета. Только Нелли Крёгер и Генрих Манн на сей раз просили их извинить.

Даже после восемнадцати ноль-ноль жара всё еще выше тридцати градусов в тени. Уильям Сибрук встречает гостей в одних лишь шортах цвета хаки, зато выше пояса облаченный порослью курчавых, седых и черных