Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Вечером с Мейерхольдами были в театре на бродвейской модерной пьесе: music-hall'bi, контрабанда спиртными напитками, сыщики, стрельба. Место действия: кулисы, и трагические места прерываются выходами полуголых girls с пением и танцами. Испытанный и всегда удачный театральный приём: перемешивать трагическое со смешным.
20 ноября
Много сочинял. Темп не замедляется.
Принесли всякие костюмчики для имеющей родиться дочки. Смешно: существо где-то ещё в глубине живота и непонятно чем дышит, а костюмы уже готовы, и даже нарядные!
22 ноября
Кохно, наконец, прислал из Англии более подробно разработанное либретто «Блудного сына». А балет уже в главных чертах написан. Отлично. Раз музыка написана до «прибытия» либретто, то я и не связан с ним, особенно на будущее время. Кохно придумал несколько подробностей, некоторые – глупые.
Сочинялось сегодня хуже. Заряд слабеет? И настроение от этого было неважное, но ничего другого не хотелось делать.
Сегодня открытие балетного сезона Идки. Но мы с Пташкой пошли в оперетку: «Rose-Marie», которая идёт уже несколько лет во всех больших городах каждый день. Но Боже, что за ужас, и главное – что за скука! И как нелепо сценически, и как не изобретательно. О музыке, списанной с модернистов вчерашнего дня, я не говорю. Вот вкус толпы. Я бурно зевал весь спектакль.
23 ноября
Так как Дягилев вернулся из Англии, то позвонил ему в Grand Hôtel и сказал, что почти написал балет. Дягилев страшно удивился и не поверил. «Но тогда это вышло… довольно плохо?» – спросил он и прибавил, что сегодня же приедет ко мне слушать. Днём я кое-что досочинял, подчищал и учился играть балет на рояле, а в пять часов ввалились Дягилев, Мейерхольды и Боровские. Мейерхольду я устраивал свидание с Дягилевым, а М. В. Боровской с Мейерхольдом. Дягилев был сегодня очень интересен, моложав и оживлён.
– Когда? – спросил он сразу у Пташки.
– Du jour au lendemain, – ответила она и прибавила: – Какой у вас, однако, глаз, Сергей Павлович!
– Ещё бы, – сказал он, – у меня тридцать женщин на руках, вот уже двадцать лет подряд!
Потом он с необычайным ядом рассказывал о вчерашней Идкиной премьере, а затем я сплавил Мейерхольдов и Боровских в столовую пить чай и, закрыв двери, сыграл написанные отрывки балета Дягилеву. Ему чрезвычайно понравились первый и второй номера, обкрадывание и пробуждение блудного сына и материал для возвращения, гораздо меньше «красавица» и её танец с блудным сыном; романовский же матлот он рекомендовал выбросить.
– Ты не замечаешь, что это два совсем различных стиля, – сказал он. – Теперь у тебя столько мягкости, а тогда ты вколачивал гвозди.
Не был придуман ещё конец балета. Я говорил:
– Конец здесь всё-таки задуман апофеозно, но апофеоза делать нельзя: надо найти какой-то нюанс.
Я предлагал применить тему из второй «Вещи в себе», которую я очень люблю. Дягилев не особенно соглашался:
– Надо проще, ласковей и мягче, – говорил он.
Да и я сам чувствовал, что предлагаемая мною тема, хоть и очень хорошая, но всё же не совсем то. Расстались мы хорошо. Дягилев уехал довольный балетом. Вечером, засыпая, я всё искал новую тему, чистую, ясную и думал, что для иллюстрации евангельской притчи она должна явиться свыше. Около часа ночи встал и записал два такта.
24 ноября
С утра сел работать над вчерашней темой – заключительной для балета, когда отец обнимает сына. Работал, сохраняя тот же образ мышления, что и вчера ночью. Тема вышла совершенно изумительная – и я после этого чувствовал себя именинником целый день.
В половине первого пошёл в издательство, встретил там Стравинского и Пайчадзе и пошёл с ними завтракать. Стравинский был приятен и первый раз в жизни заплатил за всех. Затем отправившись на оркестровую репетицию «Поцелуя феи». Стравинский дирижировал, я сидел с Судейкиной и разговаривал с ней об автомобилях. Появилась Ида и уселась в первом ряду. Когда же в антракте она стала оглядываться на нас, то и я, и Судейкина улизнули в кулуар, избегая встречи с нею. На репетиции было довольно много народу, в том числе Ансермэ, который до сих пор ничего не сыграл моего в концертах Orchestre de Paris, а тут вдруг подлетел с шармантной улыбкой и стал расспрашивать про Третью симфонию. Пришёл Сувчинский, исчезнувший со времени отъезда Асафьева. Сегодня вышел первый номер еженедельной газеты «Евразия», над выпуском которого Сувчинский работал как каторжник – оттого и не было его видно.
– Ну, теперь полегчает? – спросил я его.
– Куда там, – ответил Сувчинский, – теперь надо выпускать второй номер…
В музыкальном отношении в Сувчинском за это время произошли какие-то решительные сдвиги, в которых не последнюю роль сыграл, по-видимому, Асафьев. То есть Асафьев подточил – и что-то рухнуло. Дело касалось Стравинского, которого Сувчинский принялся свирепо поносить. Назвал его зубром, политическим и религиозным, возмущался «Поцелуем феи» и говорил:
– Я скажу, может быть, ужасную вещь, но этот балет попросту плохо инструментован – есть целые куски, которые не вышли. А музыка – сушь и скука. У людей бывают различные мании: мания преследования, страх перехода через улицу; так у Стравинского страх белого листа: когда он садится писать, у него ужас перед незаполненным листом – а вдруг сегодня его не заполнит? Поэтому прежде всего он спешит нанести на него какие-то готовые формулы, а затем уже начинает вышивать по ним.
«Поцелуй феи» действительно был скучным и бледным. В одном месте мелькнула и несколько раз повторилась фраза из Второго концерта Рахманинова. Не решаясь поверить, что Стравинский полез в карман к Рахманинову, я решил, что Рахманинов украл фразу у Чайковского, а Стравинский, сочиняя балет на темы Чайковского, законно почерпнул её из первоисточника. Но Сувчинский сказал, что он уже спрашивал (невинно) у Стравинского, оригинальный ли это кусок или взятый у Чайковского, на что Стравинский ответил: «Нет, это мой собственный». Ай-ай!
Стравинский – золотой идол с глиняными ногами. И ноги эти треснули. Эта трещина уже носится в воздухе, но никто её не чувствует. Сувчинский – первая крыса, побежавшая с корабля. Когда божок упадёт, всем всё станет ясно, но сейчас, если заговорить о глиняных ногах, то с жалостью похлопают по плечу. Дай боже быть свидетелем сочувствующим и благородным и не опалить себя ни одной вспышкой торжества.
Вернувшись домой, с наслаждением играл тему, которую, идя домой, не мог вспомнить полностью. Тем приятней было вновь с нею встретиться!
25 ноября
Был в CS