Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Выйдя на улицу, Дукельский стал рыться в карманах и искать адрес одного дома, приглашая и меня.
Пожелав ему успеха, я ушёл домой.
26 ноября
Сегодня работалось лучше, и я подвинул последний номер.
Зашёл Сувчинский, так просто, был рядом. Однако это симптоматично в связи с его «сменой вех». Завтракал с Мейерхольдом, Дягилевым и Кохно. Последнему я элегантно возвратил его либретто, говоря, что оно пришло уже после сочинения музыки и потому теперь может быть полезнее ему, чем мне. Кохно повертелся, но взял. Мейерхольд и Дягилев весь завтрак проговорили про возможность совместной работы и про способы привезти театр Мейерхольда в Париж. Возможно, что весною их спектакли состоятся в чехарду, то есть сегодня Дягилев, завтра Мейерхольд, послезавтра Дягилев и так далее, на совместной афише. Прощаясь, Кохно спросил, когда же я смогу «принять его» (он подчеркнул чуть иронически слово «принять»), чтобы поиграть ему музыку. Я любезно отшучивался и говорил, что предпочитаю отложить, если он позволит, до полного окончания музыки балета.
Вечером концерт Боровского в зале Консерватории. Дягилева и меня посадили в «царскую ложу» (президентскую). Дягилев наслаждался Мусоргским, брюзжал на Рахманинова и Скрябина и поносил Метнера. Про мои вещи я сказал, что 3-я соната старьё, от 5-го «Сарказма» я отрекаюсь, а всерьёз только «Сказки» Ор.31 и Гавот Ор.32. Дягилев сказал:
– Не извиняйся, – и похвалил Гавот.
Я не особенно любил, как Боровский исполнял мои вещи.
Сегодня Пташка дулась на меня за вчера и на концерте не была.
27 ноября
Сомкнул весь последний номер, хотя ещё осталось отделать подробности. С Пташкой помирились. В четыре часа пришёл Дукельский, играл 2-ю симфонию, которая на этот раз понравилась мне больше, хотя многое в финале недостаточно интересно. В «Барышне-крестьянке», из которой он играл почти весь первый акт, много забавной декламации, но музыка лишь на четвёрку. Должен был прийти Ансермэ, чтобы слушать симфонию Дукельского и мою Третью, но у него затянулась репетиция и он обманул. Мы сыграли с Дукельским две партии в шахматы, ибо он хвастался, что усилился, однако проиграл он обе, и притом довольно быстро.
Вечером писал дневник и играл на фортепиано. Занятия «внемую» очень помогают заучиванию вещей.
28 ноября
Отделывал последний номер и присочинил самый кончик. Заходил Сувчинский, слушал балет и страшно хвалил, даже «красавицу», которую Дягилев и Дукельский не одобрили. Вообще НЭП – новая эстетическая политика Сувчинского – продолжается: Стравинского ругает злостно. А ведь от всех моих предыдущих вещей – 2-й симфонии, «Стального скока», «Огненного ангела» – Сувчинский отделывался молчанием.
Обед: Мейерхольды, Сувчинский, Дукельский, Пташка и я. Дукельскому нравится жена Мейерхольда, и он предлагает намазать ей губы (показать, как надо подводить их). В промежутках рассказывает пикантные анекдоты. Удивительно: в эмиграции страшно модны неприличные анекдоты, приезжающие же из России не рассказывают их никогда.
29 ноября
Опять предоставил квартиру для встречи Дукельского и Ансермэ. Последний на этот раз пришёл, но с большим опозданием, очень извинялся и был любезен. Слушал обе симфонии Дукельского и мою Третью – и всё хвалил. Так что не понимаешь, нравится ли ему и намерен ли он играть (хорошая система?).
Вечером провожал Мейерхольда и вручил ему рукопись половины 3-й симфонии для расписывания на голоса в Москве (а то здесь не хватает переписчиков). С Мейерхольдом расстались друзьями. Он обещал писать, сообщая, как дела с «Игроком», как лично ко мне относятся в сферах и почему мало дают валюты, по общему ли голоду или по персональной ко мне интриге. В поезде пять вагонов с надписью «Paris-Negoreloje». Казалось бы – с Большевизией такое туманное общение, а на самом деле каждый вечер идёт целый поезд.
30 ноября
Кончил десятый номер. Три темы соединены. Я вообще против соединения трёх тем: этого почти никогда не слышно как следует, но в данном случае после всей гомофонической музыки это соединение должно вызвать напряжение перед тем, как блудный сын падает в объятия отца, и оттенить вступление моей лирической темы.
Пошёл в издательство и встретил там Стравинского, который, узнав, что я ещё не был на его балете, обещал мне билет. Там же встретил Бехерта, который говорил, что, кажется, комбинация с менеджером в России не удастся (т. е. чтобы он получал в рублях, а мне заплатили валютой), а тогда не состоятся концерты и в Вене с Будапештом. От Кусевицкого тоже странные телеграммы с советом делать будущий сезон в Америке с Наеnsel'ем, то есть то, против чего они кричали вот уже три года. Словом, как будто концерты трещат по всем фронтам, но я как-то не волнуюсь: всё образуется. А в Россию надо ехать независимо от количества валюты.
Вечером у Самойленко, к которым в первый раз привели Маяковского. Я был рад посмотреть на него, не видав его чуть ли не со времени его битвы с Дягилевым в Берлине (в России лишь мельком). Маяковский такой же огромный детина, только поглубже легли складки на лице по сравнению с тем, когда он был «красивый, 22-летний». Он влюблён в племянницу Саши-Яши, красивую и развязную девицу, и она привела его к Самойленко. Дукельский, разумеется, сразу кинулся пленять её, играя рэгтаймы, которые она слушала очень благосклонно.
Под конец вечера я упросил Маяковского прочесть стихи, что он сделал бесподобно и громогласно. Но новые лирические стихи, посвященные этой Татьяне, – слабые, зато хороша «Ванна» и старое «Солнце». Дукельский закричал, что это дивно и что он вдохновлён писать на «Солнце» ораторию.
Я:
– Ну куда вам, Дементий! Лучше я напишу о солнце, а вы про самовар (в стихах говорится про самовар).
Дукельский не сдался:
– Самовар иногда блестит больше солнца.
Я:
– Но пока что его отражает.
Все засмеялись.
На прощание я расцеловался с Маяковским. Он на