Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
7 ноября
Проверял внесённые поправки в корректуру клавира «Стального скока». Конечно, многое не внесено.
Был у Н. Н. Черепнина, после большого перерыва. Он играл своего «Ваньку Ключника», оперу, которую он заканчивает. Конечно, Черепнин есть Черепнин и через свою голову не перескочит, но, похоже, это лучшая его вещь. Есть сценическая изобретательность, и меня опять потянуло к сцене. Пора же, наконец, взяться за моё шахматное либретто!
За чаем вдвоём ругали Лермонтова. «Герой нашего времени» (я недавно перелистал его после двадцатилетнего перерыва) – ведь это же провинциальный гимназический роман! А вот Пушкин не дряхлеет.
8 ноября
Подумав и посоветовавшись с Пайчадзе, я решил, что глупо ссориться с Дягилевым из-за пяти тысяч. Поэтому я позвонил ему о согласии. Дягилев был очень доволен, и в шесть я приехал к нему в Grand Hôtel в смокинге, так как потом ехал к американцам обедать.
– Вот так, по начальству в параде, – сказал Дягилев.
Но хорошее настроение было скоро испорчено, так как я заявил Кохно, что в счёт своих авторских он должен получить с Общества авторов не 1/3, как он хотел, а 1/5. Кохно упёрся, и я тоже.
– Тогда вам надо искать другой сюжет, – сказал Кохно.
– Ну, конечно, – ответил я.
– Где же тут, мы послезавтра уезжаем в Англию, – сказал Дягилев.
Опять сорвалось. Но так как тут против Кохно Дягилев не пожелал меня поддержать, я возмутился.
– Я сделал тебе очень серьёзные уступки, которые ты, по-видимому, не оценил, – сказал я Дягилеву. – Но хотя в этих процентах вопрос в грошах, я тут уж принципиально ни шагу вперёд.
Так и разошлись.
Я был взбешен. Уступить нельзя. Даже отлично, что так вышло. Если меня настолько мало ценят, что дело летит к чёрту из-за Кохно, то может даже лучше, чтобы мы поскорее разошлись.
9 ноября
Утром начал строить проекты: так как балет вылетает в трубу, то над чем работать? Решил сделать ещё две пьесы («Вещи в себе») и кончить оркестровую сюиту, приписав два номера к Увертюре и «Мателоту», написанным когда-то для Романова. Но позвонил Дягилев и сказал, что вчера всё произошло так неожиданно, что он не знал, как ему поступить. Но в сущности моё расхождение с Кохно равно двум тысячам франков, так он готов мне прибавить эти две тысячи к гонорару, а я взамен должен согласиться, чтобы Кохно получал 1/3 авторских, дабы не создавать нежелательного для него прецедента: до сих пор он всегда получал 1/3. Я согласился, и вечером договор был подписан. Дягилев даже выступил с маленькой речью, обращённой ко мне и к Кохно: «Конечно, господа, тут произошли небольшие трения, но работать над балетом мы должны дружно и совместно, и вообще… вообще… вот, собственно, что я и хотел вам сказать!»
10 ноября
Сразу сел сочинять балет. Есть темы готовые, сочинённые летом и весной. Нашёл в записной книжке также несколько более ранних, но очень подходящих. Легко сочиняются и новые.
Словом, я в полном вооружении – в бой. А ведь на днях ещё думал, что столько у меня накатано напечатанного и неигранного, что не пора ли немного остановиться и оглядеться? Да, но после этого балета. А этот балет я, кажется, напишу быстро и легко.
Два важных письма от manager'a Кусевицкого и Держановского о двух серьёзных турне: в Америку будущей осенью и в Россию – теперь, на Рождество.
Днём Пьернэ играл сюиту из «Трёх апельсинов», но я не пошёл – побоялся пойти: старик слабоват – когда аккомпанировал мой Скрипичный концерт, то всё разлезалось.
11 ноября
Вместо CS Church пошёл в русскую церковь, так как по случаю тридцатипятилетия со дня смерти Чайковского исполнялась его обедня. Молитвенного настроения не было: толпа стояла плечом к плечу, давила и толкалась, диакон читал нечто непонятное, ему отвечали «помелосподи», архиерей стоял на возвышении и великолепно кадил направо и налево. Но это не имело никакого отношения к Богу и человеку, созданному по образу его и подобию. Музыка Чайковского мне тоже мало понравилась: в ней не было углублённости, а если нежность, то не та. Казалось, что сочинял светский господин, который хотел поиграть в церковь.
Днём не сочинял: я лучше всего умею сочинять утром. Впрочем, вечером вышла тема для первого номера (сёстры).
12–18 ноября
Всю эту неделю очень много работал над балетом, главным образом утром, но также днём и вечером. Сочинялось чрезвычайно легко, тем более, что я решил написать «Блудного сына» просто и не мудрствуя лукаво. Дягилев сказал на прощание:
– Твои фортепианные пьесы немного суховаты. Ты мне балет напиши попроще.
Я так и решил. К концу недели выяснилось, что я перемахнул через половину и что если удастся сохранить такой «тем жизни», то я накатаю всё в две недели. Это колоссально, но не надо забывать, что у меня целый ряд тем взят из листков, набросанных весною, а кроме того, для одного номера (рабы) взят «Матлот», написанный в 1925 году Романову (за который он, кстати, и не заплатил), и одна тема (для № 2) из записных книжек того же года. Однако мне всё-таки сочинялось очень легко.
Сочинение вытеснило из жизни все другие события, которые жались больше по вечерам.
Появился Мейерхольд, был мил. Через десять дней едет в Россию ставить «Игрока», которого хочет также продолжить в Берлине, где его, Мейерхольда, ангажируют. С другой стороны, от Большого театра письмо, что он не может больше платить тантьемы за «Апельсины» в долларах. Но на что мне рубли – и театру Пайчадзе должен был ответить отрицательно: не согласны. Приехали Боровские, которые перенесли в этом сезоне своё местожительство в Берлин. Боровский в целом ряде концертов по Европе играл с успехом мои сочинения, а теперь ему чрезвычайно понравились две «Вещи в себе».
Один раз я играл в бридж и отыграл триста франков.
Звонил БНБ, но его телефоны вызывали такое раздражение со стороны Пташки, что я старался с ним не разговаривать. Пташка за последнее время очень отяжелела и нервничала, поэтому надо было её беречь. До события оставалось две недели.
18 ноября
Был в CS Church, потом сочинял, потом пошёл на концерт Lamoureux, где В.А. играл сюиту из «Шута». Хотя сюита имела успех, но сыграл он её хуже, чем в прошлом сезоне, и безумно загнал заключительный танец, причём махал, как ветряная мельница. Я, однако, ничего не сказал, так как хотел попросить свидание для Дукельского – ввиду исполнения одной из его симфоний.
19 ноября
Как будто