Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

было секретом. Сеть формировалась из товарищей, которые выполняли эту задачу одновременно с другими обязанностями. Даже часть сети была поддельной, чтобы ещё больше сбивать с толку. («Какой Бог за Богом начинает сплетение?» — спросил бы Борхес.) Нужно было добиться того, чтобы — кроме Политбюро и непосредственно вовлечённых — активисты верили, что расследования по внутренней безопасности ведёт наш «объёмный» разведывательный аппарат.

(В этот момент я вспоминаю январь 1976 года, когда Бенито Уртеага — а не наш «объёмный» разведывательный аппарат — был специально командирован для этой цели и обнаружил Хесуса «Медведя» Раньера, агента государственных служб. Бенито использовал элементарный, но от этого не менее эффективный метод: он расположил по горизонтали список самых серьёзных потерь последних месяцев и по вертикали список примерно из сорока товарищей, включая Политбюро и самого Сантучо. Сопоставив данные, Бенито заметил, что большинство из нас были связаны с определённым числом потерь, но не со всеми. Однако один и тот же человек — прямо или косвенно — был вовлечён во все случаи. И что ещё хуже, на далёком уровне ответственности, но в очень чувствительной области: логистика. Собрав данные о таком человеке, выяснилось, что они терялись при вступлении в ERP, поскольку этот человек пришёл из другой организации.

Хитрость Бенито — при содействии товарища Коко, который согласился сделать вид, что он тоже обвиняемый в предательстве, — позволила Медведю Раньеру признаться в своей вине.)

Но прежде чем продолжить с Матиясом — и прошу читателя извинить меня за перебивания непредсказуемой памяти «рассказчика», — мне нужно уточнить, что Сантучо проявил смекалку, подпитывая веру в «объёмный» орган даже среди самих членов разведывательных команд, которым не раз давали подобные задания, чтобы усилить идею. Это был образ чаха, который бегает и кричит вдали, чтобы отпугнуть врага от гнезда.

Поэтому подозрения в отношении Матияса возникли в значительной степени потому, что товарищи не знали, что он был назначен самим Сантучо — и с одобрения Политбюро — для проведения расследований такого рода. Так произошло, что вызвало тревогу, когда он пытался «вербовать» для аппарата товарища, поручая ему наблюдать за остальной частью ячейки. Это было истолковано как создание клеветы.

После нескольких часов разговора с Матиясом я узнал, что «неприятные» ситуации — мягко говоря — развивались с самого создания аппарата.

И оказалось, что Матияс превратился в своего рода «навязчивого лунатика», который видел «фильтры» повсюду. Но всё же, будучи очень умным, он действовал осторожно, хотя не всегда мог контролировать сеть.

Во время этого разговора — и ещё до того, как освободить его из несправедливого заключения, — я принял in pectore радикальное решение: без сожалений распустить всю сеть и искать другие методы решения проблемы инфильтрации в наших рядах.

Годы, наша практика и опыт других революционных движений (например, случай расстрела поэта Роке Дальтона в Сальвадоре) заставили меня понять, что организация, которая стремится свергнуть несправедливую систему, никогда не может копировать методы репрессивного государства, рискуя совершить чудовищные действия.

Кубе удалось противостоять всем попыткам вторжения, кроме аргентинского. Это было в 1973 году, с установлением дипломатических отношений благодаря президенту Эктору Х. Кампоре. Волны самодовольных делегаций — политических, институциональных, образовательных, культурных, коммерческих — рассыпались по острову. В Гаване открылась важная выставка «аргентинских» товаров, почти эвфемизм, так как деньги не пахнут, а сами американские предприниматели обходили блокаду, треуглируя с Аргентиной. Таксисты и водители государственных учреждений обсуждали в лучшем кубинском стиле достоинства Ford Falcon по сравнению с Chevy, а полицейские патрули заменяли изношенные итальянские Alfa Romeo на Peugeot 504, собранные на землях бассейна Ла-Платы.

В такой атмосфере я прибыл в самую ценную из бывших колоний Испании, представляя Политбюро Революционной рабочей партии, в момент наибольшего престижа нашей организации. Основная цель моего визита заключалась в том, чтобы лично у Фиделя Кастро запросить специальное обучение для подготовляемой нами сельской партизанской войны, дабы противостоять будущим государственным переворотам и открыть путь к социализму в Аргентине. В том же духе я должен был встретиться с генералом Арнальдо Очоа, которого мы заручились для обучения на месте. Кубинцы неофициально делили свои симпатии между Монтонерос и PRT, а Очоа выражал сильное желание участвовать в проекте сельской партизанской войны в провинции Тукуман.

Когда я его встретил, он уже был генералом Очоа, но ещё не стал легендарным командиром, применявшим тактику партизанской войны с советскими бронемашинами в Сомали.

Очоа и я встретились за обедом. Мы сразу понравились друг другу.

Высокий и стройный, разговорчивый и приятный, что можно назвать «симпатичным смуглым» и безусловно привлекательным для дам — увлечение, которое он культивировал с усердием, как я потом узнал. Он говорил звонким голосом, с чёткой дикцией, не проглатывая слоги, как это часто бывает в кубинской разговорной речи. Крестьянский манерный, без искусственности; всё в нём казалось «естественным», словно по рождению. Он одевался с той тщательной аккуратностью кубинцев, что проявлялась даже в его строгой гражданской форме. Меня удивляло, как он пользовался столовыми приборами, и в целом как он ел. Тончайший, свободный, уверенный в себе и без натянутых жестов.

— Ну и что? — сказал он, как бы спрашивая: «Чем занимаешься?»

— Я пришёл за тобой, — так я начал разговор. Его тёмные глаза сопровождались улыбкой с оттенком грусти. Я спросил: — Ты пойдёшь со мной?

— Чувак, как ты думаешь? Всё зависит от Фиделя, — сказал он мрачным тоном. Потом, словно отгоняя дурные предзнаменования, он поднёс бокал к губам (чилийское вино Concha y Toro). И сразу добавил: — Чёрт возьми, вы, аргентинцы! Это не для питья в полдень, но вкусно, парень. Как идут приготовления?

— Всё идёт по плану, — ответил я. — Мы спешим с обучением, потому что в Аргентине военные попытаются вернуть власть в ближайшее время.

— Смотри, политические условия — это главное, ты это знаешь, но иногда условия теряются из-за недостатка подготовки… и решимости.

— Вы уж точно знаете…

— Ну, да, но не все. Здесь тоже есть люди, которые «дрочат мозг», споря с твоими кузенами, Монтонерос, про эти шуточки «национальной буржуазии» и Перона. Чувак! Я уже это проходил в Венесуэле. Иногда аргентинцы думают, что они что-то изобретают. В Латинской Америке есть люди, которые используют партизанскую войну для создания политических кризисов и затем для продвижения в парламентской системе: твои кузены Монтонерос, колумбийцы…

Теперь я начал понимать его симпатию к PRT. Он сразу подчеркнул:

— Слушай, Луис, это хорошо знал Че: война — это очень серьёзное дело, и играть с ней ради избирательного веселья