Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

— Ну, — сказал я робко, — но Сталин их шантажировал.

— Сталин был хорошим ублюдком, который заботился только о безопасности СССР. Слушай, когда я поднялся, я не знал, что Фидель — коммунист, и если бы мне сказали «коммунист», я бы ответил: «да пошли вы!». Ты не знаешь, что было с маккартизмом здесь. Поэтому Фидель — такой, какой он есть. Я был в колонне Камило Сиенфуэгоса, и там говорили, что Че — коммунист, но мы думали, что это экстравагантность того аргентинского тангеро, который красиво говорил о латиноамериканском братстве и продвигал его вперёд с мужеством и всеми средствами.

После этого Очоа начал рассказывать о своей борьбе в Венесуэле. Детали снаряжения партизан, обращение с крестьянами, солидарность, щедрость, политические речи, но также демонстрация силы; страх кубинцев перед ядовитыми змеями, существами, почти неизвестными на острове. Однажды — рассказывал он мне — они поймали анаконду:

— Чёрт возьми! Длиной более двенадцати футов. Мы чуть не шлёпнули её прямо на себя. Она спала на солнце на камне, и мы никогда раньше не видели ничего подобного — мне показалось странным, что он использовал личное местоимение по отношению к животному. Он продолжил: — Мы насадили её, сняли шкуру и отправили на огонь. Вкусно.

Вернулся к теме:

— Парень… то, что у вас предстоит, будет нелегко. Аргентина — очень сильная страна, и американцев уже нельзя обмануть снова. Для успешного восстания сегодня необходима хорошая подготовка, отличное оружие и знание региона. Маршировать, маршировать и ещё раз маршировать — он встал во весь рост и, проходя вокруг стола, имитировал марш человека, едва не согнувшегося под тяжестью рюкзака. Вдруг остановился и добавил: — Не останавливаться и любой ценой избегать окружения. Окружённая партизанская группа — мёртвая партизанская группа. Первые бои должны быть победоносными. Крестьяне не завоёвываются идеологическими речами, партизаны должны сразу продемонстрировать своё превосходство.

Я не чувствовал себя вправе напоминать ему, что Фидель начинал с катастрофических боёв: Монкада, высадка, обернувшаяся кораблекрушением, Алехрия дель Пио, даже менее известный бой в Уверо (который я уже упоминал в рассказе «Атомный удар»)…

Долгий разговор за столом прервался с приходом помощника. Очоа встал и попрощался, приглашая:

— Слушай, мне нужно идти, потому что товарищи из Генерального штаба на учениях и готовят парад первого января. Завтра жду тебя, чтобы представить их.

На следующий день шофёр отвёз меня на полигон за пределами Гаваны. Там меня ожидал генерал Очоа в учебной форме, окружённый своим Генеральным штабом. Он подошёл, распахнув руки с широкой улыбкой, на фоне оглушительного рёва моторов советских танков Т64, которые играли в «автодром», не сталкиваясь друг с другом. Мы зашли в жилой фургон, чтобы насладиться лёгким перекусом.

Начали разговор. Офицеры задавали сотни вопросов о нашем опыте городской вооружённой борьбы. Я ощущал уважение — и даже, можно сказать, восхищение — на их лицах. Отношения между ними и с командиром были очень свободными, порой они не выглядели как военные.

— Слушай, Луис, ты не понимаешь, что мы вообще ничего не понимаем в такого рода борьбе в городах, которую вы ведёте. Здесь, когда дело касалось Батисты, всё было иначе.

Один из офицеров вмешался:

— А девушки, товарищ. Эти аргентинские женщины, чёрт возьми, ничем не отличаются от мужчин в боевых условиях.

Затем мы сели на Unimog и поехали смотреть учения. Т64 двигались с невообразимой для таких массивных машин скоростью, а МиГи атаковали их с визгливыми пикирующими атаками и низкими полётами. Меня впечатлял реализм, и я крикнул об этом.

— Мы учились у советских, они не занимаются ерундой, парень, это не парад, и мы не используем холостые патроны. Ты должен был видеть вчера реакцию латиноамериканских военных, которые нас навещают и умеют действовать только на песочных столах и парадах. Реактивные снаряды попадали в нескольких метрах от нашего поста, нас засыпало пылью — он снова рассмеялся, демонстрируя свои идеально белые зубы на фоне смуглого лица, и добавил: — Говорю тебе, по-настоящему, они обделались!

После этого он оставил меня с офицером-танкистом, который объяснил, как управлять одной из этих машин.

Не без трудностей из-за моего роста я пролез через люк, пока офицер рассказывал, что советские танки смертельны, но не отличаются комфортом внутри.

— Советские не занимаются ерундой.

Я начал движение. Сначала ехал змейкой, потому что танк управляется независимостью гусениц: нужно поддерживать одинаковую скорость обеих, чтобы двигаться прямо. Это не сложно, но и не легко, ведь управлять нужно двумя рычагами одновременно. Остановить танк в момент, когда наводчик отдаёт команду «огонь»; немедленно продолжить; извиваться, чтобы сменить позицию, и так далее. Полагаю, поле было расчищено, потому что я видел только вперёд. Конечно, бронетехника не имеет зеркал заднего вида. Внутри жар был достаточен, чтобы испечь хлеб. Я сильно потел. В любом случае, самое интересное для наших нужд — тренировка по выявлению слабых мест машины на случай атаки зажигательными бомбами.

— Боевая машина — это серьёзно, товарищ, сначала её нужно уважать. Потом можно противостоять.

Когда я вылез из башни, грязный и потный, ликующий, как ребёнок, впервые прокатившийся на велосипеде, Очоа начал смеяться и наконец сказал:

— Видишь, Луис, война — это жёстко!

После этого захватывающего опыта Очоа почти каждый день навещал меня в промежутках моего расписания миссии. В харизме этого человека было что-то неопределённое, отличное от большинства кубинских кадров, с которыми я тогда имел дело. Действительно, остальные выполняли роль, имели официальную миссию и подчинялись протоколу. Моя же связь с Очоа была в определённом смысле неофициальной, поэтому он вёл себя со мной максимально свободно. Он мог свободнее выражать личное мнение по всем обсуждаемым вопросам.

Думаю, меня больше всего впечатляла его подлинность. Я видел в нём самый оригинальный и полноценный продукт жизненной силы Кубинской революции, в отличие от бюрократических аспектов чиновников. Аналфабет гуахиро, антикоммунист, который вступает в повстанческую армию и становится коммунистом, — больше экзистенциалист, чем марксист, больше человек действия, чем должного. Было очевидно, что он почитал Фиделя и, вероятно, называл себя «фиделистом», идентифицируя лидера с кубинством. Но помимо этого он был дерзким и умел поддерживать военную дисциплину с этой дерзостью.

Мы попрощались до следующей встречи в Аргентине. Однако оба понимали, что это скорее желание с нашей стороны, так как Фидель примет решение «нет». И мы также знали, что установились не просто товарищеские отношения: мы уже были друзьями.

Я встретил его через три года, будучи генеральным секретарём PRT после смерти Сантучо, в самые трудные моменты