Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Я видел и слушал его лично на нескольких массовых мероприятиях на Площади Революции в Гаване в конце шестидесятых. Я помнил речи Перона в детстве. Перон и Фидель, возможно, были крупнейшими ораторами Латинской Америки и при этом настолько различались не только в идеологии, но и в стиле. Первый, с типичным аргентинским образом речи, языком ни столичным, ни провинциальным, но в котором сходятся элементы обоих, простой и популярный, афористичный и остроумный, с красноречием и точностью того, кто освоил культуру среды, где вырос. Второй, с не менее популярным языком, к которому добавлялся романтизм Марти, кубинская грация и обаятельность, и изобилие того креольского барокко, присущего Карпентьеру.

Слушать Фиделя среди шумной толпы кубинцев — это опыт, передающийся с трудом. Фидель владеет ораторским искусством так же, как, скажем, Варгас Льоса владеет письменным языком, а Гардель — песней. В одной речи он переходит от совета к призыву, от него к педагогике или требованию, от просьбы к требованию. Этот человек владеет драматическим искусством с талантом артиста. Он убеждает и внушает доверие, и — по крайней мере в те годы — был весьма убедителен.

Но человек — в конечном счёте политическое существо — не может не рационализировать и отделять личность от роли, которую она исполняет. Там, на площади, перед сотнями тысяч кубинцев, я чувствовал, что Фидель исполняет роль лидера, и задавался вопросом, каким этот человек будет в личном общении.

Мне довелось встретить его и поприветствовать вне трибуны на нескольких официальных приёмах: рукопожатие и какая-то остроумная фраза с его стороны или демонстрация его знаменитой «слоновой» памяти. Действительно, когда отмечался двадцатый юбилей Революции, нас пригласили на кубинское барбекю в честь латиноамериканских революционеров, категория которых для аргентинцев включала от Арнедо Альвареса, формального генерального секретаря КП, до Марио Фирменича и Обрегон Кано и до нас самих.

В большом саду расставили множество столов, и Фидель, после того как «обжарил» свинину в гуахирском стиле, как хороший хозяин обходил группы, приветствуя каждого гостя. Я сидел рядом с Нельсоном Гутьерресом, лидером чилийского MIR, и разговаривал с Габриэлем Гарсиа Маркесом — с которым мы делили стол, — и, разумеется, когда Фидель подошёл, я хотел представиться. Но он опередил меня и, похлопав по плечу колумбийского писателя — который, будучи тем, кто он есть, не поднялся, — сказал нам с улыбкой: «Ну что, а вы, аргентинцы и чилийцы, решите конфликт Бигля или нет?»

Фидель узнал меня с той незабвенной ночи для меня, произошедшей пять лет назад.

На самом деле, едва прибыв в Гавану в конце бурного 1973 года, я попросил о встрече с Фиделем. Пока ждал ответа, я играл в войну с бронетехникой генерала Очоа — как я уже рассказывал в «Генерал гуахиро…» — но, верный инструкциям Сантучо, не продвигал тему. (К слову, это было дипломатической невежливостью с нашей стороны, ведь меня предварительно принял правая рука Фиделя по этим вопросам, командир Пинейро, знаменитый «Барбарроха», глава Департамента Америка, опытный заговорщик. По сути, Пинейро прямо спросил меня, будет ли тема касаться сельской партизанской войны, но я сделал вид, что не понял, и не подтвердил это явно. Такое поведение объяснялось тем, что мы были убеждены в существовании — так сказать — «двух линий» среди кубинских высокопоставленных чиновников: одна отказывалась от экспансии революции, другая её поддерживала. Поскольку мы относили Департамент Америка к первой позиции, мы боялись, что если откровенно озвучим тему, нам могут сорвать интервью с Фиделем, который, в любом случае, был бы решающим. В последующие годы я убедился, что мы были несправедливы к Пинейро.)

Дни проходили, а ответа не было, ни отрицательного, ни положительного. Я спросил у моего хозяина, каков стиль Фиделя в отношении продолжительности возможной встречи, и тот ответил, что это невозможно предугадать. Могло пройти полчаса, Фидель заскучает и закончится, а могло растянуться на всю ночь. При этом не имела большого значения иерархия посетителя. Он рассказал, что когда имел личную встречу с Сантучо год назад, она длилась чуть больше часа, по-видимому, потому что в какой-то момент Роби, после того как изложил все вопросы в строгом порядке, замолчал, и Фидель завершил встречу.

Так настал день перед моим отъездом. Утром у меня был рейс Гавана — Москва, и я уже считал интервью несостоявшимся.

Я пришёл днём в дом председателя, где проживал, и начал собирать чемоданы, чтобы не торопиться среди ночи. Прошло около тридцати дней с различными мероприятиями, и предполагалось, что у меня будет прощальный ужин с Пинейро. Так и было. С заходом солнца пришёл Барбарроха с двумя чиновниками, и мы сели за стол. Меня немного удивило, что Пинейро больше не настаивал на вопросах о планах в горах, поэтому мы закрепили последние детали множества соглашений, достигнутых за эти дни, и в целом беседовали. Около девяти часов, почти к концу ужина, я почувствовал, что что-то пошевелилось у входа в особняк…

…И вдруг портал заполнился фигурой Фиделя.

Я сразу встал, немного продвинувшись вперёд, чтобы протокольно пожать руку, но он сделал несколько шагов своими сапогами «семи лиг» и открыл руки, и мы обнялись.

Я высокий человек, однако Фидель показался мне гигантом не только из-за роста, но и из-за крепости. В своей оливково-зелёной форме и с неизменным пистолетом, он бросил свой невыносимый кепи куда-то в сторону и сел напротив меня, сказав что-то вроде: «Продолжай ужинать». Пинейро сел рядом, а остальные тихо отошли.

Я не слишком придирчив к одежде, но заметил, что костюм Фиделя был безупречно скроен и выглажен, а его кудрявые волосы почти без седины, казалось, выстрижены профессиональными итальянскими ножницами.

Официант подошёл сразу, и Фидель явно его знал. «Что скажешь, Чино? Работа у тебя непростая, парень!» — сказал он с улыбкой. Официант, действительно с азиатскими чертами, ответил с уважением, но так же, как к товарищу. «Как дела, Командир, что подать?» «Ну… как думаешь, мужчина, возьми виски со льдом!» (Я невольно вспомнил анекдот о Че в штаб-квартире ООН, когда он пил виски, а журналисты настойчиво спрашивали: «Командир, почему пьёте этот империалистический напиток?» — и он просто ответил: «Потому что мне нравится».)

Я, разумеется, пил вино за ужином, и это стало поводом: «У нас ещё есть немного чилийского вина, которое прислал Алленде, — сказал Фидель, — но наша публика не разбирается в винах. Они оставили бутылки стоять, и многие испортились». И тогда он начал спрашивать меня о типах вин в Аргентине, о производственных уровнях и подобном. Я рассказал, что слышал, что и чилийцы,