Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми
Обменявшись супружескими клятвами, Эдма и Адольф переехали в захолустный портовый город Лорьян, где был расквартирован Понтийон. Двадцативосьмилетняя Берта, все еще незамужняя, отчаянно скучала по сестре. Это была первая в их жизни долгая разлука. Мать заметила, что из-за тоски по сестре Берта стала меньше есть и впала в апатию. Салон, на котором «Балкон» Мане должен был быть представлен публике, открывался через несколько недель. Берта надеялась быть там – однако мысль о том, чтобы приехать туда без Эдмы, ее ужасала. Каждый раз, когда она пыталась представить себе этот день, тело ее сотрясала нервная дрожь, а желудок сводило спазмом.
Салоном называлась выставка, каждое лето проходившая в просторных залах Дворца промышленности[34], расположенного между Сеной и Елисейскими полями. Это было крайне впечатляющее и масштабное событие: выставка произведений современного искусства, признанных жюри достойными демонстрации, привлекала сотни тысяч человек, а также пылкий интерес прессы. Если работу принимали и с ее размещением в выставочном зале везло, это могло сулить автору немалую выгоду. Рецензии и изображения публиковались в каждой парижской ежедневной и еженедельной газете. Некоторые картины на несколько месяцев становились предметом светских сплетен.
Сам по себе Салон не задумывался как коммерческая выставка, однако огласка, которую он вызывал, служила художникам отличной возможностью найти клиентов. Успех в Салоне был едва ли не единственным рабочим способом для молодого художника построить более-менее успешную карьеру, поэтому каждый год живописцы и скульпторы заранее тщательно продумывали свои работы. Если художник или художница были удостоены награды на двух или более предыдущих Салонах или входили в число членов спонсируемой государством Академии изящных искусств (это, впрочем, относилось только к мужчинам), они могли выставлять все, что хотели, минуя отборочное жюри. В противном случае оставалось лишь смириться и надеяться.
Часть членов жюри (их число менялось из года в год) назначалась государством. Остальные места распределялись кругом художников, ранее завоевавших награды. В связи с этим жюри в основном было настроено консервативно, и художники, которые бунтовали против традиции – например, пытались рисовать современные сюжеты вместо древних мифов и библейских историй, пересмотреть сложившуюся иерархию жанров или просто рисовать в свежих, нетрадиционных стилях, – неоднократно получали отказы и испытывали разочарование.
Начитавшись критики и наслушавшись сплетен, многие посетители Салона искали повод для глумления и насмешек. Большую часть последнего десятилетия, насколько было известно Берте, объектом критики чаще всего становилась последняя «мазня» Эдуарда Мане.
Впервые они встретились в 1868 году в галереях Лувра – одном из немногих общественных мест, где художники обоих полов могли свободно общаться друг с другом. Берта была там со своей подругой-художницей Розали Ризенер в большой галерее, посвященной циклу Рубенса «Мария Медичи». Она копировала «Обмен принцессами»[35], сосредоточив все свое внимание на фигуре наяды на переднем плане, когда услышала приближающиеся голоса и шаги. Обернувшись, она увидела знакомое лицо. Это был Анри Фантен-Латур, известный своими изысканными и гармоничными цветочными натюрмортами. Ему было около тридцати лет; Берта впервые встретила его в Лувре почти десять лет назад. Фантен совсем недавно закончил портрет своего близкого друга Эдуарда Мане в полный рост. Еще до помолвки Эдмы с Понтийоном до Берты дошел слух, что Фантен влюблен в ее сестру. Оказалось, что не он один.
Теперь же Фантен познакомил Берту с Эдуардом. Тот уже слышал о сестрах Моризо и даже видел их пейзажи – на ежегодном Салоне и в галерее Альфреда Кадара. Это были свежие и чувственные работы, которые несли в себе черты и оттенки, характерные для работ Камиля Коро, старейшего мэтра французской пейзажной живописи. Берта, очевидно, тоже видела картины Эдуарда (из-за его дурной славы этого было сложно избежать), но ее не особенно интересовали чужие мнения. В письме к Эдме она описала эффект, который произвела на нее живопись Эдуарда: она «производит впечатление, – писала Берта, – подобное диким или даже недозревшим плодам, но все же она меня привлекает»[36].
После того, как их представили, Берта и Эдуард разговорились. Оказалось, что они оба родились в январе с разницей в одну неделю, но Мане был на девять лет старше. Мы не знаем, о чем они говорили. Журналист Поль Алексис позже описал Мане как «одного из пяти или шести мужчин нашего современного парижского общества, которые все еще помнят, как разговаривать с женщиной» («Остальные, – добавил он, – слишком ожесточены, слишком погружены в свои навязчивые идеи: наша вынужденная галантность делает нас похожими на медведей, танцующих польку»). Берта, со своей стороны, держалась просто. Решительный ум сочетался в ней с чем-то обезоруживающе уязвимым. Она перемещалась в пространстве с уверенностью художника, привыкшего орудовать кистями и палитрами и носить забрызганные краской халаты. Берта обратила внимание на светлую бороду Эдуарда, его высокий лоб, зачесанные назад волосы и его яркие, смеющиеся глаза. Возможно, кто-то из них говорил о висящей перед ними картине Рубенса, или об огромном влиянии Рубенса на героя Эдуарда – Эжена Делакруа (близкого друга отца Розали), или о висящей неподалеку «Мадонне с кроликом» – прекрасной картине Тициана, которую в свое время скопировали и Рубенс (в XVII веке), и Эдуард (в студенческие годы). Или, возможно, Берта и Эдуард беседовали о вещах, совершенно не связанных с искусством. Как бы то ни было, пространство между ними казалось необъяснимо заряженным, и на несколько минут они начисто забыли о существовании Фантен-Латура и Ризенер.
Оглядываясь назад много лет спустя, Берта размышляла о своем душевном состоянии в 1860-х годах, до этой первой встречи с Эдуардом. «Я хотела бы знать, о чем я думала, когда мне было двадцать, – написала она. – Думаю, что я была совсем глупышкой, и все же я очень отождествляла себя с шекспировскими героинями, у меня было дикое желание попробовать жизнь на вкус, что всегда очень привлекательно»[37]. По тому, как Эдуард впоследствии писал ее, ясно, что он увидел в ней именно это желание «попробовать жизнь на вкус». Эта жажда жизни усиливала ее привлекательность. Уловив ее интригующую нервную энергию, Эдуард разглядел в ней некий потенциал. «Я согласен с вами, – в несколько озорной манере писал он их общему другу вскоре после той встречи. – Сестры Моризо очаровательны. Очень жаль, что они не мужчины. Тем не менее
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 125 стр.