Поэзия высокого накала - Сусанна Семёновна Жислина

Но не только к погибшим обращается поэт, говоря о войне, а и к тем, кого война осиротила, лишила молодости, радости жизни: к вдовам, оставшимся одинокими, к мальчонке с его оборванным войною детством, к юноше, превращенном войной в инвалида и к его матери с неисчислимой силой ее самопожертвования, со всей материнской ее ненавистью к войне.

Идут годы. И с ними вместе все больше и больше растет сознание ответственности поэта, ответственности за все.

Когда-то, еще в 1946 году, она написала стихотворение «Девушке», в котором говорила, что если сын даст мало счастья своей любимой, то это не он, а она сама, мать, ее «обворовала холодным нерадением своим», ибо не сумела воспитать сына настоящим человеком. О том, какое содержание она вкладывает в это слово — «настоящий человек», Татьяничева писала не раз. Но наиболее развернуто, наиболее полно определила она это в одном из своих стихотворений последних лет, так и названном ею «Человек».

Да, сущность настоящего человека выражена в деле, которому он служит, будь это кузнец, хлебопек, геолог или строитель. Многое, очень многое может создать человек, но сейчас главное, говорит она, заключается в том, что он, человек, держит в своих руках судьбы планеты, что от него зависит — быть или не быть Земле «с борьбой ее трудной и сказочной новью» или погибнуть от ядерной бомбы. И потому заканчивает она стихотворение:

Совсем недавно Леонид Мартынов опубликовал стихотворение «Невозможно». Единой мыслью проникнуто оно, той, что «невозможно жить на белом свете… не вникая ни во чьи дела», что нельзя быть спокойным, когда в разных концах планеты льется кровь, гибнут дети и женщины «и в набат гудят колокола». И та же горячая заинтересованность в судьбах мира, сознание ответственности, соучастия во всем, что происходит на земле, пронизывает всю поэзию Татьяничевой. Ответственности в большом и малом.

«Невозможно жить на белом свете… не вникая ни во чьи дела!» И разве можно пройти мимо матери-одиночки, напевающей над кроваткой своей крошечной девочки колыбельную песенку: «Баю-баю, зорька, моя дочка…»

И мимо искалеченной жизни какого-то паренька, который, рассорясь с любимой девушкой, на зло себе, женился на нелюбимой. И мимо лицемерия, когда дурного, неприятного человека, незваным пришедшего в гости, мы, кляня его приход, радостно приветствуем: «Сколько зим!»

Факты, которые я здесь привела, очень различны по своей значимости. Они лежат как бы в разных плоскостях. Скажите на милость, можно ли ставить рядом судьбу матери-одиночки, и ложно понимаемое гостеприимство? И все же, оказывается, можно. Можно потому, что в каждом из таких стихотворений Татьяничева со всей страстью, со всем свойственным ее поэтическому дарованию темпераментом утверждает: так не должно быть! Не должно быть, потому что

Не должно быть того, чтобы юноша женился на нелюбимой, сделав несчастными и самого себя, и свою жену. И стихотворение «Песня без конца», в котором ведется речь об этом, превращается в горячий протест против компромисса, против неправды в любви так же, как «Злые стихи о гостеприимстве» клеймят, бичуют неправду, неискренность и лицемерие во взаимоотношениях между людьми.

И чем старше становится Татьяничева, тем неуспокоеннее, взыскательнее, требовательнее она к себе и окружающим. Уже наступила пора спросить себя — не старость ли это? И она скажет:

Старость, говорит она в другом стихотворении, наступает лишь тогда, «когда все переделаны дела и ничего на завтра не осталось».

А дел у Татьяничевой, ох, как много! Здесь и большая общественная работа, и своя поэтическая, и общение с читателем: множество, множество читательских писем. Неведомая ей девушка ждет совета, как жить дальше, а мать, прочитавшая ее стихотворение о войне, пишет о своем единственном сыне, погибшем за день до капитуляции Германии. Начинающий поэт посылает ей свои стихи, а сын, который потерял в военные годы отца, просит порочь разыскать его… А сколько еще конференций, на которых она встречается со своим читателем, чтобы раскрыть перед ним чудесную страну Поэзию. Да, дел у Людмилы Татьяничевой, неотложных, добрых, очень много.

А за свою вторую половину переваливают пятидесятые годы. Уже прошел XX съезд партии. Подозрительность уже не прячется под маской бдительности. Доверие, взаимопонимание, забота о товарище становятся основным законом жизни.

И к человечности, к доброте зовет поэт в своих новых стихотворениях.

Мысль ее всегда была обращена к человеческим деяниям, тема труда всегда была ключевой в ее творчестве. Но сейчас она органически связывается с добротой, потому что дело человека, его добрый труд — мера всех вещей, мерило ценности человека, его жизни.

Так пишет она в стихотворении «Доброта». И образ этих добрых рабочих рук проходит через многие ее стихи. Она скажет о них как о самом большом чуде мироздания, об этих руках — белых, черных, коричневых, руках, что преграждают путь кровопролитным войнам, скажет, как о величайшем благе, потому что без них «наша земля была бы, как в шкуру, в пылищу одета». Рукам-работягам посвятит она стихотворение «Жар-птица», одно название которого наводит на мысль о сказке. И, действительно, читаешь о горюхе-сироте:

И невольно вспоминаешь русскую сказку «Морозко» — о стариковой дочери, которая «и скотину поила-кормила, дрова и водицу в избу носила, печку топила, обряды творила[2], избу мела и все убирала еще до свету».

И именно эта старикова дочка обладает той добротой, какой начисто лишены две ее сестры — ленивицы и упрямицы, до смерти замерзшие в лесу.

В «Жар-птице» Татьяничевой сохранена тональность