Поэзия высокого накала - Сусанна Семёновна Жислина

Соленой свежести полна,

С ветрами запросто играла

Морская вольная волна.

Ей было любо на просторе

С разбегу устремляться ввысь.

Отхлынуло, исчезло море,

И горы в небо поднялись.

Но своенравная природа

То море в памяти хранит:

В тяжелых каменных породах

Волной играет малахит.

Название этого стихотворения поэт вынес на обложку одной из своих книг.

«Малахит», «Малахитовая шкатулка», малахитница из поэтичнейшего сказа Бажова «Медной горы хозяйка» — все это такое исконно уральское, родное Татьяничевой.

И в то же время Татьяничева — поэт широкого общерусского звучания. Недаром одно из своих стихотворений она начинает словами:

А стихотворение сравнительно недавнее «Живу я в глубине России» заканчивает так:

Но возвратимся к теме труда. Как уже говорилось, об уральских камнерезах, чеканщиках Татьяничева писала на большом накале, на высокой приподнятости, запоминающейся и яркой образности. Это были люди искусства, и она изображала их приемами искусства (не избегая этой приподнятости своей речи).

Именно в этот период в поэзию Татьяничевой вошел типический человек сороковых-пятидесятых годов — индустриальный рабочий. Как его изображать? Подходит ли этот язык, которым она рисует своих персонажей — уральских умельцев, к образу этого, живущего с нами бок о бок героя? Ведь он и говорит совсем не так, как те умельцы, в его повседневный язык вошли новые понятия, новые термины. Быть может, к образу этого героя подходят больше разговорные интонации, приближенность к языку прозы?

И вот в творчестве Татьяничевой появляются стихи нового звучания. Это — «Артист», «Гайка», «Снова в цехе», «Однажды весной», «Иван Черныш» — стихи, написанные в сорок шестом, сорок восьмом и сорок девятом годах. Стихи о скоростниках, новаторах производства, людях, шагающих в будущее, обгоняющих свое время, стихи, различные по строению и по сюжетам. Иван Черныш — это мальчонка из Смоленщины, оказавшийся суровой уральской зимой на Магнитке. Мать его сожгли фашисты, отец воюет с ними где-то в партизанском крае. Татьяничева рассказывает о том, как осиротевшего парнишку усыновляет бригада комсомольцев-металлургов. Она воспитывает из него одного из лучших магнитогорских мастеров. В стихотворении «Снова в цехе» речь идет от лица его героя — передового рабочего, который, закончив войну в Берлине, вернулся на родной завод и не узнал своего цеха, настолько изменилась в нем техника производства. В стихотворении «Гайка» заточница Настя опережает в своей работе время. В лирической хронике «Однажды весной» рационализатор производства фрезеровщик Василий, несмотря на болезнь, добивается ускорения темпов нарезки шестерен.

И здесь, в этих стихотворениях, и в других — в «Дне рождения», «Любимом труде» — есть общее. Это разговорные интонации. Они-то и придают им тональность, окраску. Благодаря им в контекст органически вплетаются прозаизмы, просторечия. Диалог и речь от первого лица, от лица нашего современника — передового рабочего — начинает играть в них первенствующую роль.

В то же время в этом упоре на прозаизацию заключалась некоторая опасность: насыщенность стихотворения прозаизмами могла лишить его той образности и звучания, какие являются неотъемлемым признаком подлинной поэзии. Здесь чувство меры, такта в выборе слова, его места в контексте, его соотношения с остальным лексическим материалом должно было приобрести особое значение, ибо малейший перехлест неизбежно отразился бы на специфике произведения.

И конец сороковых — начало пятидесятых годов становятся для Татьяничевой периодом поисков новых путей и возможностей. Мне думается, я не ошибусь, если скажу, что в этих поисках был и элемент экспериментирования. Но, как часто бывает во всяком экспериментировании, верный путь был найден не сразу. Больше того, в некоторых стихотворениях, вошедших уже в сборник «Утро в новом городе» и посвященных Магнитке, поэтический образ нередко отступал перед натиском газетной прозы.

Как это получилось? В этом, видимо, сыграла роль и критика, ориентировавшая в тот период писателей на возможно более подробное изображение производственных процессов за счет глубокого и тонкого проникновения во внутренний мир человека. В поэзии лирика, раздумия о жизни, о времени, о любви подвергались осуждению, многое в ней подменялось риторикой, изображением внешних примет. Все то, что в совокупности с трудом позволяет называть литературу, по меткому определению А. М. Горького, человековедением, отходило на задний план перед детальным показом производственной деятельности.

Явления, происходившие в литературе конца сороковых — начала пятидесятых годов, наложили свою печать и на некоторые стихотворения сборника «Утро в новом городе». Такие стихи, как «Заводская библиотека», «Учебный комбинат», «Много улиц есть зеленых» изобиловали прозаизмами, фразеологией, характерной для повседневной будничной речи при почти полном отсутствии поэтической образности. Но рядом с этими стихотворениями в сборнике были помещены и другие, которые выражали подлинную сущность писательского облика Людмилы Татьяничевой. Это — «Когда-то в тридцатом», «Мастер», «Награда». «Танк», «Мать».

В стихотворении «Зеленый цех» поэт говорит о березках, растущих у обочины дороги:

И этот трогательный образ березок в ватничках, наброшенных на плечи, впечатлял так же сильно, как и «Колыбельная», что пела мать над зыбкой сына в брезентовой палатке, как стихотворение «Магнит-гора», в котором Татьяничева писала:

В дальнейшем поэт никогда не вернется к такой насыщенной прозаизации, как в тех неудавшихся стихах «Утра в новом городе». Никогда ни в один из своих последующих сборников не включит она их. Но означает ли это, что она вообще откажется от прозаизмов? Ни в малейшей степени. Когда нужно будет сказать ей о повседневных явлениях, когда нужно будет обличить ей серость, мельчание жизни, жадность, корыстолюбие, она призовет прозаизм, фразеологию, выражающую будничную прозу.

Четыре года назад Татьяничева написала стихотворение «Двери», начинающееся словами: