Поэзия высокого накала - Сусанна Семёновна Жислина
Хозяев не видно:
Живут, как улиты.
Наглухо запертые двери символизируют страсть к накоплению, уродливую тягу к стяжательству. Конечно, как обязательный атрибут, здесь собака овчарка, в которой хозяева специально культивируют свирепость и злость. «Кусались бы сами, да выгнили зубы», — говорит о них Татьяничева, ничуть не гнушаясь столь непоэтичным оборотом, как гнилые зубы.
Такой грубости, напористости требует содержание самого стихотворения, заканчивающегося безоговорочным утверждением, что
…Дом-скопидом,
Не таясь,
Без подвоха
Готовит на слом
Молодая эпоха.
В этом стихотворении, бичующем то старое, что неизбежно должно отмереть, прозаизм, просторечие более чем уместны. Примерно в том же ключе написано и другое стихотворение той поры — «Ты вырастешь не таким».
Но случается, что прозаизм, разговорное словечко Людмила Татьяничева вводит и в стихи на другие темы.
И каждый раз это диктуется либо содержанием, либо той интонацией, той тональностью, в какой написано стихотворение. Вот, например, стихотворный рассказ «Случай в таежном поселке», датированный автором 1958-м годом. В нем идет речь о том, как медведь, забредший в поселок, свалил ларек, разбросал товары и, ничего не тронув, за исключением меда, ушел обратно в лес. И вид самого поселка, и удивление его жителей, которые, проснувшись, не могут понять, что это за странные, бескорыстные грабители, не взявшие ничего ценного, Татьяничева рисует в бытовом, сугубо жизненном плане. Рисует юмористически. И в этом юмористическом освещении, в котором ситуация выглядит комично, прозаизмы более чем уместны.
Разговорная речь органически вошла в поэзию Татьяничевой и часто какое-нибудь слово, какое-либо просторечие создают впечатление интимности стихотворения.
Слово-то какое выдумали:
Брошенка.
Только это слово
Выдумали зря, —
так начинается стихотворение «Называли брошенкой». И какие простые разговорные интонации в этих словах! Кажется, будто беседует поэт с кем-то очень близким, беседует интимно, задушевно.
Идут пятидесятые годы.
Все больше и больше чувствует поэт наступающую зрелость. Уже пройдено много дорог, и нет-нет, да и порой проскользнет строка об уходящей молодости.
Вот зима, лед еще крепок под ногами, но дни становятся все длиннее, прозрачнее дали, а где-то на юге грачи уже готовятся к своему перелету в уральские края. Так пишет она в одном из своих стихотворений тех лет. И обращаясь к грачам, она говорит:
Быть может, с вами возвратится
Хоть на день молодость моя!
В стихотворении «Осень из цветного рукава» те же размышления о молодости, а в стихотворении «Перед вселением в новую квартиру» поэт вспоминает горячую юность свою и своих сверстников на Магнитке.
И вот мы прошли половину пути,
А кажется —
Жизнь еще вся впереди.
Зрелость! Слово все чаще и чаще появляющееся на страницах сборников Людмилы Татьяничевой. Слово, в которое вкладывается ею большое и многозначимое содержание. В нем и неизменно растущая требовательность к облику ее лирического героя, и требовательность к себе, к своей работе поэта и к своему долгу матери, к сыновьям, которых она должна воспитать достойными высокого звания «человек».
Мужественный и смелый человек, человек вечной неуспокоенности, вечного стремления вперед — таков всегда был ее лирический герой.
Да, ты такой, каким тебя люблю:
Порывистый, настойчивый, не лгущий,
Подобно небольшому кораблю,
Навстречу штормам и ветрам идущий.
Как нелегко и как легко с тобой!
В тебе всечасно вижу перемены,
Но ты не мыслей пестрый разнобой,
Не чувств игра,
Не вспыльчивость измены,
А щедрая способность воплощать
В себе черты стремительного века,
В себе самом и в людях не прощать
Того, что недостойно человека.
И критерий того, каким должен быть любимый, требования к лирическому герою переносит она и на своих сыновей. Начиная с середины сороковых годов, раздумья о сыновьях неуклонно тревожат Татьяничеву. И естественно, что образ ее сыновей, когда они станут взрослыми, сливается с образом лирического героя.
Хочу, чтоб с детства жажда трудной славы
Тебя горячим ветром обожгла,
Чтоб шел ты в жизнь путем непроторенным
В труде, в дерзаньях, в схватках боевых,
Хочу, чтоб был и равным, и достойным
Ты лучших современников своих.
Так писала она в стихотворении «Сын». И в эти годы складывалась в ее воображении дальнейшая судьба сына. «Мальчик живет на свете только вторую осень», — говорила она в другом стихотворении, но, заглядывая в будущее, она видела его беспокойного, стремительного и всегда в открывании нового. То он мерещился ей летчиком, дерзким покорителем полюса, то новатором-металлургом, который «не мог… не влюбиться в эту сталь, бурлящую, как лава». Она видела его меняющим лицо земли, созидателем новых морей, для которого «несбыточного нет, перед ним открыты все пути».
И она вспомнит другое детство, голодное, сиротское детство свое и своих сверстников. Как ни странно, но, думается, впервые на эти стихи о прошлом ее натолкнуло освоение целины.
Была середина пятидесятых годов. На земли Сибири, Казахстана, Урала пришли сотни тысяч людей, чтобы штурмовать эти от века бесплодные степи, чтобы на целине, «где только ягель рос», заколосились рожь и пшеница, возникли поселки, зацвели сады…
Именно в 1954—1955 годах пишет она несколько стихотворений о хлебе, взрощенном на целине, о колоске, пришедшем в эту прежде сухую степь, «как воин, и как отважный следопыт». Том самом колоске, о котором
…в двадцатом
Мечтал здесь у костра Чапай.
И, оглядываясь назад, к тем двадцатым годам, она увидит себя девочкой, той, что «ела недосыта тяжелый хлеб из горькой лебеды». Она вспомнит о забавных куклах своего детства, которых вместе с подружками лепила из желтой глины.
А хлеб,
Он был лишь у немногих.
Разруха.
Голод.
Нищий быт.
У наших кукол тонконогих
Был непомерный аппетит.
А мы на них ворчали:
— Дуры,
Чем вас кормить в конце концов?!
…Лепили детство мы с натуры,
Не зная лучших образцов.
Это стихотворение посвящено В. М. Инбер — поэту, с которым Татьяничеву связывает большая и благодарная дружба. Глубины чувств, краткости, выразительности — их всегда требовала от нее Инбер, кровно заинтересованная в ее писательской судьбе. И «Глиняные куклы» ответили такому требованию.
Как раз в это время, т. е. к середине и концу пятидесятых годов, в поэзии Людмилы Татьяничевой появляются стихи