Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Ты что, так и не поняла? – вздохнула бабушка. – Уж я-то как удивилась, ведь вы так долго по углам шушукались. Думала, он тебя выберет. Ну ничего, придется тебе ответить тем же и поскорее найти себе мужа. Будь я твоей матерью, я бы давно уже этим занялась.

Слушая ее слова, Джини все глубже погружалась в отчаяние. Свело живот, стало трудно дышать. Митек женится? Она всегда была уверена, что он – ее судьба. А теперь – на другой, на той, что живет с ним где-то в гетто? Как это возможно? Как его семья – все эти люди, которые приходили к ним каждую неделю, – могла скрывать такое?

Взгляды всех устремились на Джини. Даже дядя Анри и Халинка, забыв о танцах, вошли в кухню. Лилли и Хельга с непониманием смотрели на маму, а Юрек, притихший, сидел у Па на коленях. Отец с глубокой грустью наблюдал за старшей дочерью.

– Милая моя…

Джини не выдержала. Жадно вдохнув воздух, она выбежала на балкон, склонила голову на руки и безутешно разрыдалась. Слезы душили, горло саднило от рыданий. И вдруг нежные руки Па обняли ее и потянули назад. Отец и дочь опустились на холодный пол, и Джини, продолжая горько плакать, уткнулась лицом в колени Па.

* * *

Свадьба была жалкой пародией на праздник. Ничего общего с теми пышными торжествами, что устраивались прежде. Гостей было совсем немного: семья Джини, родственники Митека и его так называемой невесты.

Церемония проходила во дворе их дома. Стоя рядом с отцом, Джини жалась к его плечу, и горькие слезы ручьями стекали по ее щекам. Но ни Юрек, ни Халинка не позволили себе посмеяться над ней. В этот день все разделяли ее боль.

После обряда гости уселись за свадебный стол, на котором стояло скромное угощение: суп, хлеб и картошка. Дяде Давиду удалось раздобыть немного ресторанной еды, что делало ужин хоть чуть более праздничным. Через пару часов Митек со своей новоиспеченной женой ушли домой, а родственники остались, продолжая танцевать и веселиться до поздней ночи. Джини же сидела на кухне и горевала, расковыривая ногтем свежие царапины, оставшиеся на столешнице после переезда.

Она даже не могла сделать вид, что ей весело. Наблюдая за происходящим, она чувствовала, что все только и делают, что притворяются. Убеждают себя, что все хорошо. Что в их семьях всем хватает еды. Что за окном не бушует война.

В какой-то момент горе захлестнуло ее, и Джини горько разрыдалась. Она оплакивала потерю Митека и ту жизнь, которую себе нарисовала. Война безжалостно разрушила все мечты и планы. Ей казалось, что вместо калейдоскопа возможностей, через который она смотрела на свою взрослую жизнь, у нее в руках оказался бинокль, повернутый обратной стороной. Почти физическая боль от расставания с детскими фантазиями сжимала сердце.

Слезы продолжали катиться по щекам, а в голове крутился один вопрос: «Может, это наказание? Но за что?» Ее сознание перебирало череду беспечных дней: велосипедные прогулки, каникулы в горах, Па, смешно скользящий на льду во время катания на коньках, неудачи на первых уроках с инструктором Польдеком, ласковые объятия отца, теплое какао после лыжного спуска. Беготня по школьным коридорам, уроки музыки, вечерние посиделки с Когут… Джини даже начала скучать по Когут. Где она сейчас?

Все эти воспоминания немного приободрили ее, но, осознав, что они не имеют отношения к реальности, Джини вновь впала в оцепенение.

– Как ты, милая?

Джини подняла опухшее, заплаканное лицо и тут же отвернулась. На пороге кухни стоял Па. Он выглядел таким безупречным в своем строгом костюме. За его спиной бурлил праздник: гости кружились в танце, обнимались и беззаботно смеялись. От этого веселья Джини стало тошно, и она вновь уронила голову на руки.

– Не больно? Хм, прости, глупая шутка.

Отец сел рядом с Джини, положил ладонь в белой перчатке ей на плечо и слегка помассировал. Затем, сложив руки на столе, нагнулся и заглянул Джини прямо в глаза.

– Знаешь, я Митека всегда терпеть не мог. У него такие кривые зубы.

– Ну, Па! – вскрикнула Джини, уткнувшись носом в стол. – Все ты врешь. Он тебе нравился. Наши семьи дружат уже сто лет, – пробормотала она обиженно.

– Милая, когда ты так бубнишь в стол, я ничего не понимаю. Посмотри на меня.

Джини издала стон, но все же повернула голову к отцу, устремив на него отрешенный взгляд.

– Я понимаю, тебе грустно, – тихо произнес он. – Это нормально. Наша семья всегда была жизнерадостной, но это не значит, что каждую минуту нужно веселиться. Сегодня можно и погрустить. Но помни: завтра наступит новый день. В мире и без того слишком много горя, и я не хочу, чтобы оно высасывало из моей маленькой звездочки силы. Радостей осталось мало, поэтому пообещай мне одно: когда почувствуешь, что тьма подступает, не позволяй ей поглотить себя. Сияй, Джини. Сияй как можно ярче. Сможешь сделать это ради меня?

Джини молчала. Она не совсем понимала, что имел в виду Па, но его слова показались ей какими-то особенно важными. Смущенно кивнув, она прикрыла глаза. В ответ отец крепко обнял ее.

* * *

Шли недели, и Джини постепенно возвращалась к жизни. Слезы еще иногда проступали на ее глазах, но она научилась скрывать их от родных. В поисках утешения девочка почти каждый день отправлялась к кофейне, несмотря на попытки матери удержать ее дома. Их квартира по-прежнему была наполнена музыкой и смехом, но атмосфера дома стала чуть более напряженной. Мать категорически отказывалась общаться с дядей Давидом, не сумев убедить его найти другую работу. Она была уверена, что ее брат работает на немцев.

Это недоверие создавало неловкость в отношениях дяди с остальными членами семьи. Однажды Юрек подслушал его разговор со взрослыми о переезде. Дядя настойчиво убеждал их бежать из города, твердя, что немцы скоро выселят всех из гетто. Для мамы это заявление стало очередным доказательством того, что ее брат сотрудничал с нацистами.

Джини по-прежнему готовила на всю семью. Бабушка, как обычно, проводила дни в спальне, без конца жалуясь на жизнь. Видимо, ее полнота усугубляла страдания от нехватки еды. Родители изо всех сил старались обеспечить семью продуктами, но их усилий часто оказывалось недостаточно.

И хотя варка картошки или супа казалась делом нехитрым, как следует освоить искусство стряпни Джини так и не удалось. Она с удивлением осознала, что никогда не замечала кулинарных способностей Когут, которая все детство баловала их вкусными и разнообразными блюдами.

Семья Джини жила на самой окраине гетто, на рубеже двух миров. За стеной,