Хранители чудес - Элиот Стайн

не сулят ничего хорошего тем, кто отправляется в путешествия ради восхищения неизведанным, ради познания безграничных глубин влияния природной среды на человеческое самовыражение. Не радуют они и последних редких мастеров, хранящих знания, которых иначе ждет полное забвение. Во многих смыслах такие хранители стоят ближе всех к мудрецам человечества. И хотя культура постоянно развивается и самовоспроизводится, с исчезновением подобных людей и ремесел исчезнет не что иное, как причудливая и многообразная душа мира.

И наконец, есть еще одна причина, по которой я чувствую себя обязанным поделиться этими историями именно сейчас. Рассказывать о людях со всего мира, для которых главная мечта — передать своим сыну или дочери традицию, которой они посвятили всю жизнь, меня вдохновило известие, что я сам скоро стану отцом. Я не смогу научить своего сына сплетать траву в прочные, как сталь, узлы или складывать и растягивать тесто для того, чтобы сделать 256 идеально ровных и тонких, как игла, макаронин. Но я надеюсь, что оставлю ему некий стимул поворачиваться вслед за солнцем, осмеливаться слушать и развивать способность удивляться, а также с любопытством смотреть на необыкновенный мир, в котором мы живем.

Расстояния между нами становятся все меньше, различия стираются, и я не могу перестать думать о том, что нам стоило бы многому поучиться у этих хранителей и мастеров. Все вместе они напоминают нам, что культура формируется медленно и постепенно, что она складывается из крошечных личных проявлений, и когда одно незначительное, казалось бы, чудо исчезает, вместе с ним уходит и невосполнимая часть нашей человечности.

Когда Балла Койате впервые попал в США, он был в полном замешательстве. Его старшая сестра Каниба, известная в Южной Африке певица, получила приглашение выступить в Нью-Йорке. Из их семьи никто раньше не бывал в Штатах и не знал ни слова по-английски, так что Каниба попросила 27-летнего брата ее сопровождать, и летом 2000 года они оказались в Нью-Йорке, куда летели с несколькими пересадками из родного малийского Бамако. Когда после двадцатичасового путешествия они с сестрой приземлились в аэропорту Кеннеди, Балла хотел только одного — курить. Он дождался багажа, вышел на улицу, достал из кармана «Dunhill», потянулся было за зажигалкой, и тут к нему подошел незнакомец. Ни единого слова из речи этого парня Балла не понял, но в итоге сообразил, что тот просит сигарету — его сигарету. Балла ошарашенно разглядывал мужчину. О США он до этого слышал только одно: стоит туда приехать, как сразу же разбогатеешь. На деле же, едва получив трехмесячную визу, Балла раздал все свои пожитки — телевизор, мотоцикл, кровать, вообще все вещи, кроме одежды, которая теперь лежала у него в чемодане, и балафона, — с уверенностью, что они ему больше не понадобятся. Так почему какой-то чужак стреляет у него курево? Балла отдал незнакомцу всю пачку и поспешил увести сестру обратно в здание аэропорта, чтобы там попросить помощи по-французски. Он думал, что это еще один пересадочный пункт. Не может быть, чтобы они уже находились в Штатах.

Балла и Каниба остановились с еще тремя малийскими музыкантами в тесной квартирке в Бронксе, где ему пришлось спать на диванчике. По-английски Балла знал только «привет» и первую неделю жизни в Бронксе здоровался со всеми, кого встречал на улице. Дома, в Бамако, так было принято — приветствовать и знакомых, и незнакомых людей, но в этом новом и странном месте, похоже, действовали другие правила.

— На меня смотрели, как на сумасшедшего, который от всех чего-то хочет. Я испытал культурный шок во многих смыслах, — признается Балла с характерной мягкой артикуляцией носителя языка мандинка.

Когда у Канибы закончились концерты, она решила ехать обратно. Жить в США оказалось сложно, да и по дому она скучала. Балла тоже хотел вернуться, но один из соседей-музыкантов убедил его остаться. Сосед сказал, что во всей Америке вряд ли найдется еще человек, играющий на балафоне, и уж тем более — такой, как он. Балла понимал, что если хочет самостоятельно добиться чего-нибудь, то это — его шанс, нужно только найти источник дохода.

Другой сосед Баллы устроил его на работу на манхэттенскую автомойку. В первый же рабочий день Балла встретил еще одного сотрудника-малийца и когда подошел знакомиться, тот от неожиданности чуть не уронил ведро с водой. «Ты как вообще сюда попал?» — спросил малиец. Балла объяснил, что хочет сделать музыкальную карьеру в Америке. Спустя несколько недель, когда сарафанное радио разнесло, что Балла живет в Нью-Йорке, его пригласили выступить на свадьбе одной пары из Западной Африки. Только вот Балла не знал, как сказать боссу, что ему нужен выходной, поэтому попросил сотрудника-малийца перевести его просьбу. Тот объяснил молодому белому менеджеру, что Балла будет выступать на торжественной церемонии.

— Сэр, он играет на балафоне, — сказал малиец.

— На чем играет? — переспросил менеджер. — Слушай, мне плевать. Скажи, что если не выйдет на смену, то я его уволю.

Что, собственно, и произошло.

Спустя некоторое время знакомая певица из Западной Африки намекнула Балле, что в один минимаркет требуется работник, только магазинчик располагался в городке под названием Олбани, штат Нью-Йорк. Так что, когда наступила осень, Балла наскреб по сусекам на дешевый автобусный билет в одну сторону и устроился на должность грузчика-кладовщика. Он никогда в жизни так не мерз, как в то время; ночью он спал на голом матрасе в проходной комнате прямо над магазином, натянув на себя три пары штанов и прижав к себе под одеялом балафон. Но когда Балла звонил родителям в Мали, он ни разу не признался, насколько ему холодно и одиноко. И даже спустя 20 лет у него в ушах звучали слова, которыми его отец заканчивал каждую их междугороднюю беседу: «Балла, помни, ты — Койате. Ты — джели. Занимайся чем угодно, но не позволь умереть этой традиции».

Почти 800 лет назад Сундиата Кейта основал одно из крупнейших и величайших царств в истории Африки — империю Мали. Вскоре после этого он назначил специального человека по имени Балла Фассеке (прямого предка нашего Баллы, в честь которого его и назвали) хранителем священного инструмента под названием «балафон». «Прадедушка» ксилофона и маримбы, балафон состоит из двадцати одной специально вырезанной деревянной дощечки; они имеют разную длину и особым образом закрепляются над полыми резонаторами из высушенной тыквы-горлянки. По этим дощечкам бьют молоточками с наконечниками из смолы и сока каучукового дерева. Задача Фассеке заключалась не только в том, чтобы играть на балафоне, но и в том, чтобы быть хранителем истории империи и передавать ее публике во время игры.

С тех времен и по сей день мужчины двадцати семи поколений рода Койате учились владеть балафоном и быть живыми историческими архивами, в которых собраны древние сказания, культура и традиции народа манде, живущего в Мали и Гвинее, а также еще восьми народностей Западной Африки. В книге Алекса Хейли «Корни»^{6} можно как раз прочесть об этой традиции и о людях, которых называют гриотами. Но в западноафриканском языке мандинка для них есть другое название — джели. Слово «джели» означает кровь: точно так же, как человек не может жить без крови, народ манде не может жить без джели. Право стать джели определяется по рождению, так что долгие века эти древние барды с балафонами выступали в равной степени и историками, и певцами-восхвалителями, и послами своих царей и народов. Они хранили и передавали национальный эпос, с энциклопедической точностью запоминали генеалогические древа, даты рождений и смертей, объявляли о важных событиях в семьях и устраивали браки излишне застенчивых пар.

Примечательно, что самый первый балафон, который Кейта (чаще его называют просто Сундиата) подарил Фассеке более 800 лет назад, сохранился до наших дней. Он носит имя Соссо-Бала, и держат его в специальной круглой глинобитной хижине в Ньягасоле, гвинейской деревне с населением в 150 человек, где нет ни водопровода, ни электричества. Все современные балафоны сделаны по образу и подобию этого инструмента, а оригинал разрешается выносить из деревни исключительно на голове его официального хранителя — балатигуи.