Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

Поскольку Россия не совсем равнодушна к мировому мнению, можно ожидать, что открытость с нашей стороны вызовет благоприятный, хотя и ограниченный, советский ответ. Каким бы ограниченным этот ответ ни был вначале, он мог бы перерасти в полную открытость под воздействием российских учёных, стремящихся к свободному обмену информацией и способных со временем повлиять на политических руководителей России.

Наша недавняя политика во многом основывалась на доводе, который казался очевидным: раскрытие секрета необратимо, поэтому нужно действовать крайне осторожно.

Эта осторожность привела нас к трудностям и принесла мало пользы. Наша политика ядерной секретности не замедлила заметно советский прогресс, но замедлила развитие нас самих и наших союзников.

Дух осторожности должен преобладать и при новом исследовании секретности. Но применять осторожность следует шире. Опасность открытости может казаться большой. Опасность секретности в действительности может быть ещё больше.

Безопасность и процветание взаимосвязанного мира зависят от международного сотрудничества. В конечном счёте оно должно охватить все страны. Но крайне важно как можно скорее наладить полное сотрудничество свободных и дружественных стран. Секретность мешает этому.

Пока мир разделён на противостоящие лагеря, ограничение вооружений желательно. Но обеспечить соблюдение таких ограничений можно только в открытом мире. Секретность мешает необходимому контролю.

Мы верим в достоинства открытости и свободы не только потому, что они способствуют человеческому счастью, но и потому, что они необходимы для человеческого достоинства, действенного прогресса, международного сотрудничества и мира со свободой. Открытость стала бы большим источником силы в нашей борьбе за умы и сердца людей по обе стороны железного занавеса.

В конце Второй мировой войны наша военная мощь растаяла. Вновь проявилось традиционное и глубоко укоренившееся неприятие американским народом большой армии мирного времени. Даже в Лос-Аламосе я ощущал мощное течение общественных настроений. Мой хороший друг Энрико Ферми советовал мне: «Поезжай с нами в Чикаго; в мирное время оставаться здесь и работать над оружием будет неприятно».

Мы все хотели мира. Мы верили в мир. И были убеждены, что мир наступил. Страна настойчиво и непреодолимо требовала: «Верните ребят домой». Удалось добиться сокращения расходов на оборону.

Казалось, мы можем демобилизоваться и оставаться в безопасности. Ведь только Соединённые Штаты обладали атомной бомбой — абсолютным оружием. Стратегические бомбардировки внесли решающий вклад в нашу победу во Второй мировой войне. Американский народ привык принимать доктрину массированных стратегических бомбардировок. Теперь у нас было оружие, делавшее их простыми и неотразимыми. Это абсолютное оружие гарантировало мир и нашу безопасность. Разумеется, никакой враг не мог мобилизовать и снабжать большие обычные армии, пока у нас были атомные бомбы, которыми мы могли атаковать скопления войск, уничтожить их арсеналы и разрушить линии снабжения.

Эти доводы считались самоочевидными. К счастью для мощи Соединённых Штатов, генерал Кёртис Э. Лемей взялся за очевидную и необходимую задачу создания мощных ядерных военно-воздушных сил. Пока большинство американцев спокойно полагались на нашу ядерную монополию, Лемей целеустремлённо создавал превосходно обученные силы, постоянно готовые нанести удар в любой точке мира. Это Стратегическое авиационное командование стало силовым инструментом доктрины Трумэна, провозглашавшей наше намерение сдерживать коммунизм. Позднее Джон Фостер Даллес придумал лозунг, обозначавший задачу командования: «массированное возмездие».

В годы непосредственно после Хиросимы всё это казалось разумным. Необходимо было сдерживать коммунизм. Черчилль утверждал, что только атомное оружие способно ограничить коммунистическую экспансию. Мы заняли позицию: если Советский Союз нападёт на любого из наших союзников в свободном мире, он будет уничтожен.

Это была сильная позиция. В действительности слишком сильная — и мы от неё отступили. Наша атомная дубина была слишком велика, и мы боялись ею воспользоваться. Россия подчинила страны Восточной Европы, коммунизм восторжествовал в Китае, но вооружённого возмездия не последовало. Даже во время Корейской войны, когда у нас всё ещё было гораздо больше атомного оружия, чем у России, мы совершенно ясно показали, что боимся взмахнуть большой дубинкой.

На самом деле идея массированного возмездия противоречит принципам, глубоко укоренённым в наших традициях. Мы осуждаем агрессию. Но мы также чувствуем, что не должны и не можем отвечать на ограниченную агрессию неограниченным уничтожением. Я твёрдо убеждён, что насилию следует оказывать соразмерное сопротивление; но у нас нет оправдания, если мы отвечаем на зло ещё большим злом. Многие сегодня говорят, что атомное оружие, несомненно, представляет большее зло. Я так не считаю. Зло заключено не в средстве, а в способе его применения.

Но вряд ли можно отрицать, что всеобщая бомбардировка России — большее зло, чем ограниченная советская агрессия.

В опасном мире мы должны быть готовы ко всему. Создать стратегическую ядерную авиацию было необходимо. Не подготовить более умеренный ответ на ограниченную агрессию было ошибкой. Вера в то, что атомные бомбы — абсолютное оружие, предназначенное исключительно для массового уничтожения людей, представляет собой опасное заблуждение. То, что это заблуждение прочно укоренилось во множестве умов, было одним из последствий Хиросимы.

Соединённые Штаты, уверенные, что Россия не сможет создать атомную бомбу примерно до 1970 года, вероятно, продолжали бы стремительно двигаться к состоянию неготовности, если бы не дальновидность Льюиса Страуса. За несколько месяцев до взрыва первой российской атомной бомбы в 1949 году Страус убедил правительство организовать регулярные полёты патрульных самолётов со специальными фильтрами для сбора радиоактивных частиц из атмосферы. Зная скорость радиоактивного распада этих частиц, мы могли установить, возникли ли они при одном из наших атомных испытаний. В сентябре 1949 года были собраны частицы, происхождение которых нельзя было связать ни с одним нашим взрывом. Тогда мы узнали, что у России есть бомба.

23 сентября 1949 года президент Трумэн сообщил стране о неожиданном достижении России. В утренней газете следующего дня я увидел заголовок: «СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ СОХРАНЯТ ПРЕИМУЩЕСТВО». Одна российская бомба, разумеется, не могла уничтожить наше преимущество. Но предсказывали, что у России долгие годы не будет бомбы. Мы были слишком самоуверенны. Я задался вопросом, сохранят ли мы эту самоуверенность перед лицом советского успеха.

В тревоге я позвонил Оппенгеймеру. Меня просили передать ему сообщение во время поездки в Англию, из которой я только что вернулся. Но на самом деле я звонил, чтобы задать вопрос, не выходивший у меня из головы: «Что нам теперь делать?»

Ответ Оппенгеймера был кратким и простым и пресёк дальнейшее обсуждение. Он сказал: «Не горячись».

Этот ответ встревожил меня ещё больше, чем российский взрыв.

День, когда мы узнали, что Россия взорвала атомную бомбу, был таким же, как любой другой. Невозможно было осознать, что мир внезапно стал