Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

Изменилась бы история, если бы мы продемонстрировали атомную бомбу над Токио? Убедила бы такая ночная демонстрация императора и его противников в кабинете немедленно и безоговорочно искать мира? Можно ли было избежать трагедии Хиросимы? Можно ли было вступить в атомный век с чистыми руками?

Никто не знает. Никому этого не узнать.

Но вот что известно: Хиросима не даёт покоя многим учёным и исказила суждения немалого числа американских политиков. В сознании наших граждан укоренилась мысль, будто атомное оружие — это средство неизбирательного уничтожения.

Атомный век открывает перед нами возможности, ставит перед нами задачи и таит опасности. Он начался с Хиросимы. Из-за этого наша трудная задача стала ещё сложнее. В 1945 году мы применили чрезмерную силу. Позже мы отвернулись от новой мощи в тот момент, когда ядерные средства стали особенно важны для нас и свободного мира.

Нельзя ожидать, что наше общество и наше правительство никогда не будут ошибаться во время кризисов. Даже если Хиросима стала ошибкой, я по-прежнему доверяю нашему демократическому обществу и нашим способам принимать решения. Самые важные решения должны и могут принимать народ и избранные им представители. И всё же, если ошибка допущена, важно это признать. Я хочу внести вклад в то, чтобы в будущем решения были правильными.

Первый акт атомной драмы привёл меня к двум убеждениям:

Создать атомную бомбу было необходимо и правильно.

Бомбить Хиросиму без специального предупреждения было не нужно и неправильно.

Горную тишину Лос-Аламоса внезапно нарушил вечером 14 августа 1945 года дикий гвалт, словно поднявшийся по условному сигналу. Завыли сирены. Зазвонили колокола. Десятки автомобильных гудков оглушительно затрубили. Мне показалось, что на тихих улицах каким-то образом образовалась гигантская пробка. К какофонии добавились крики и топот бегущих людей. Я выбежал из квартиры узнать, что произошло, и вскоре выяснил причину переполоха: Япония капитулировала. Война закончилась.

Все десять тысяч жителей Лос-Аламоса в той или иной степени воспринимали капитуляцию Японии как личную победу. Почти каждый — охранник у ворот, учёный в лаборатории, моя водительница из Женского армейского корпуса — гордился вкладом Лос-Аламоса в быстрое и драматичное завершение войны. Теперь каждый наконец понимал, что его военный труд имел смысл.

Победу над Японией отмечали на десятках лос-аламосских вечеринок — ликующих празднествах, опьянённых первой радостью победы. В ту ночь в Лос-Аламосе никто не спал.

Но даже поздравляя друг друга и поднимая тосты за мирное будущее, участники празднеств понимали: напряжённая работа в Лос-Аламосе подходит к концу, а самой лаборатории грозит смертельный кризис.

После Хиросимы большинство учёных Лос-Аламоса были глубоко потрясены сомнительной с моральной точки зрения бомбардировкой Японии без предварительного предупреждения. После Нагасаки нравственные сомнения усилились. Когда война закончилась, учёные, которым хотелось забыть об оружии и которые испытали облегчение, потянулись в убежище университетских лабораторий и аудиторий.

После войны не только учёные Лос-Аламоса утратили интерес к разработке оружия. То же произошло и с правительственными чиновниками в Вашингтоне. Уверенное, но беспочвенное обещание, будто ни одна страна не сможет создать атомную бомбу ещё как минимум двадцать лет, почти полностью отбило у правительства желание поддерживать военные разработки. Чтобы подчеркнуть: Соединённые Штаты больше не намерены заниматься ядерным оружием, — колыбель атомной бомбы переименовали в Лос-Аламосскую научную лабораторию.

Я понимал тех, кто хотел вернуться в Лос-Аламосе к чистой науке. И сам страстно желал вернуться к фундаментальным исследованиям, которые всегда были моей первой любовью. К тому же меня пригласили на должность преподавателя в Чикагский университет, где я должен был работать с Энрико Ферми — блестящим итальянским физиком, лауреатом Нобелевской премии, начавшим опыты по бомбардировке атомов урана ещё в 1934 году. Но меня разрывало между двумя путями. Я знал, что распад Лос-Аламосской лаборатории может угрожать будущему Америки.

Прежде чем принять или отклонить предложение Чикагского университета, я поговорил с новым директором Лос-Аламосской научной лаборатории Норрисом Брэдбери. Он попросил меня остаться и возглавить теоретический отдел. Я согласился остаться лишь при условии, что интенсивная теоретическая работа в лаборатории сохранится и будет направлена на одну из двух целей: разработку водородной бомбы или совершенствование атомных взрывных устройств. Я предложил либо приложить все силы, чтобы как можно скорее создать водородную бомбу, либо разработать новые модели бомб деления и ускорить прогресс, проводя не меньше десятка испытаний в год. Брэдбери хотел бы осуществить любую из этих программ, но считал обе нереалистичными. Государство больше не поддерживало военные разработки. Никому они были не интересны.

Я обратился за советом и поддержкой к Оппенгеймеру. Рассказал ему о разговоре с Брэдбери, а затем сказал: «Это ваша лаборатория, и её будущее зависит от вас. Я останусь, если вы скажете, что воспользуетесь своим влиянием и поможете мне достичь хотя бы одной из целей, если поможете привлечь поддержку к разработке водородной бомбы или дальнейшему совершенствованию атомной бомбы».

Оппенгеймер ответил сразу: «Я не могу и не стану этого делать».

Мне было совершенно ясно: Оппенгеймер ни в какой форме не хочет поддерживать дальнейшие разработки оружия. Столь же очевидно было, что заинтересовать правительство любой из этих программ мог только человек масштаба Оппенгеймера. Я не хотел работать без поддержки и сказал ему, что уеду в Чикаго. Он улыбнулся: «Ты поступаешь правильно».

В тот вечер мы с Оппенгеймером оба были на вечеринке у общего знакомого. Оппенгеймер подошёл ко мне и спросил: «Теперь, когда ты решил уехать в Чикаго, тебе не стало легче?»

На самом деле легче мне не стало, и я так ему и сказал. Я считал, что наша работа во время войны была лишь началом.

Оппенгеймер закрыл тему словами: «Мы проделали здесь замечательную работу, и многие годы никто не сможет её улучшить».

1 февраля 1946 года я уехал из Лос-Аламоса в Чикаго.

Сразу после Второй мировой войны у Соединённых Штатов появилась уникальная возможность обеспечить мир. Народы мира устали от войны, а окончание величайшего конфликта в истории вызвало всеобщее ликование. В то же время атомная бомба потрясла и напугала весь мир. Бомба была только у Соединённых Штатов. Только у нас была возможность подкрепить предложение о мире этой огромной атомной дубиной. Но мы упустили эту возможность, и вернуть её уже нельзя.

Когда война закончилась, у Соединённых Штатов не было плана, как воспользоваться атомным преимуществом. Мы двигались на ощупь — без конкретного плана,