Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Мы узнали, что произошло при атомном взрыве в Аламогордо. В дни и недели непосредственно перед кульминацией нашего двухмиллиардного эксперимента в Лос-Аламосе царила лихорадочная активность. В пустыне Нью-Мексико мы готовились провести лабораторное испытание в масштабах, которых наука прежде не знала. Наконец настало время без всяких сомнений выяснить, верны ли наши расчёты и действительно ли мы понимаем, что делаем.
Перед испытанием в Аламогордо я попросил и получил чрезвычайно важное задание, которое многие считали излишним. Высказывались предположения, что мы могли ошибиться в расчётах и взрыв окажется намного мощнее, чем мы ожидали. Неужели мощь атомной бомбы может оказаться ещё чудовищнее? Не запустим ли мы цепную реакцию, которая охватит весь земной шар огнём? Мне поручили провести последнюю проверку и обзор.
Я провёл немало времени, предаваясь контролируемым фантазиям и пытаясь вообразить новые, ещё не открытые законы природы, которые могло привести в действие внезапное высвобождение атомной энергии. Возможно, испытательный взрыв вызовет природное явление, не противоречащее нашим знаниям, но выходящее за пределы нашего опыта. Обычно в выводах можно было допустить некоторую вероятность ошибки. Но теперь следовало устранить последние сомнения.
Я не находил причин считать, что испытательный взрыв уничтожит мир; не видел оснований сомневаться в точности предварительных расчётов или отказываться от опыта в Аламогордо. Последствия ядерного эксперимента будут ограниченными — это было математически доказано.
Большинство учёных Лос-Аламоса, впрочем, не тревожили мрачные мысли о возможном конце света. Напротив, среди людей на склонах нашего плато царили облегчение и воодушевление. Мы приближались к завершению напряжённой работы и вот-вот должны были окончательно узнать, были ли мы правы.
Ранним утром 16 июля 1945 года я вместе с группой наблюдал за взрывом первой в мире атомной бомбы. Наш наблюдательный пункт находился примерно в двадцати милях от полигона в Аламогордо. Нам велели лечь на песок, отвернуться от вспышки и закрыть голову руками. Никто не послушался. Мы решили посмотреть чудовищу прямо в глаза.
Но, привыкнув ожидать невозможного, я всё же проявил осторожность. Под защитные очки сварщика, выданные нам, я надел ещё одну пару тёмных очков. Намазал лицо солнцезащитным кремом и предложил его остальным. На руки надел тяжёлые перчатки. Прижав очки сварщика обеими руками в перчатках, я превратил их в подобие защитной маски.
Из-за дождя в пустыне испытание отложили на девяносто минут и назначили на 5:30 утра. За двадцать минут до начала наш наблюдательный пункт связали по радио с центром управления. Начался обратный отсчёт: «До взрыва двадцать минут… девятнадцать… восемнадцать… семнадцать… До взрыва тридцать секунд… двадцать пять… двадцать… пятнадцать». Последние десять секунд отсчитывали по одной: «Девять… восемь… семь… шесть… пять». Затем наступила тишина.
Пять секунд тишины тянулись так долго, что я решил: взрыв не состоялся. Я уже почти собрался снять защитные очки, но сквозь них увидел крошечную точку света. Я разочаровался: «И это всё? Ради этого мы столько работали?»
Через секунду я вспомнил, что на мне две пары тёмных очков. Точка света разрослась, а затем поблекла. Я отвёл правую руку от лица, чтобы под очки проникла узкая полоска света. Это было похоже на то, как распахнуть тяжёлые шторы в тёмной комнате и впустить поток солнечного света. Тогда я по-настоящему оценил увиденное.
Через минуту до нас донеслись грохот взрыва и ударная волна. Уильям Х. Лоуренс, известный и компетентный научный обозреватель, встревоженно спросил: «Что это было?»
Я снял обе пары тёмных очков и смотрел, как великолепное грибовидное облако взрыва поднимается в атмосферу, останавливается, достигнув слоя тёплого воздуха, а затем снова устремляется вверх. Когда облако вознеслось на сорок тысяч футов, мы гурьбой направились к автобусу и поняли: следующий атомный взрыв будет совсем не похож на эксперимент.
Пустынные ветры, дувшие на разной высоте в разных направлениях, придали грибовидному облаку форму гигантского вопросительного знака.
Я узнал о Хиросиме лишь три недели спустя, уже ближе к полудню.
Я вышел из квартиры и пошёл по плато Хемес к Лос-Аламосской лаборатории. По дороге я увидел одного из сотрудников лаборатории: он сидел в джипе под водонапорной башней Лос-Аламоса. Лицо его сияло. Он был возбуждён, как победивший боксёр. Радостно крикнул мне: «Одним меньше!»
Я не понял, что он имел в виду, и пошёл дальше, к лаборатории. Там я услышал новости. Но в то утро известие о Хиросиме не вызвало у большинства учёных Лос-Аламоса ни ликования, ни восторга, ни радости. Напротив, все были явно встревожены, глубоко обеспокоены, охвачены тревогой. В мире появилась новая сила. Никто не мог предугадать, что она сделает с нашими мыслями, поступками и жизнями.
После войны американская Комиссия по изучению стратегических бомбардировок установила, что ещё в феврале 1945 года — за шесть месяцев до бомбардировки Хиросимы — император Хирохито и его ближайшие советники согласились: Японию ждёт неизбежное поражение, и ей следует искать мира.
Через неделю после высадки американских войск на Окинаве, в апреле 1945 года, адмирал барон Кантаро Судзуки стал премьер-министром Японии. Позднее он сказал представителям Комиссии: «Император хотел приложить все усилия, чтобы как можно скорее закончить войну; таково было и моё намерение».
В мае 1945 года представители императора Хирохито в Москве попросили Россию помочь заключить мир между Японией и Соединёнными Штатами. Князя Фумимаро Коное назначили специальным посланником Японии в России, чтобы добиваться мирных переговоров.
12 июля император Хирохито вызвал князя Коное на частную аудиенцию и дал ему недвусмысленное секретное указание: согласиться на прекращение войны любой ценой, какими бы суровыми ни были условия капитуляции. Но уже на следующий день, 13 июля, Москва сообщила Токио, что Сталин и Молотов уезжают на Потсдамскую конференцию и Россия не сможет рассмотреть просьбу о посредничестве до их возвращения.
26 июля в Потсдаме союзные державы предъявили Японии ультиматум: безоговорочно капитулировать, иначе её ждёт «скорое и полное уничтожение». Это произошло всего через десять дней после испытания нашей первой атомной бомбы в Аламогордо.
Потсдамский ультиматум заставил шестерых членов внутреннего кабинета императора Хирохито начать напряжённые обсуждения. Ни один из них не возражал против прекращения войны. Но военный министр и два начальника штабов считали условия безоговорочной капитуляции «слишком позорными». Премьер Судзуки и другие члены кабинета ещё до опубликования Потсдамской декларации решили, что, вероятно, смогут закончить войну, только напрямую обратившись к Соединённым Штатам. Однако противники капитуляции всё ещё надеялись, что Россия выступит посредником в мирных переговорах.
Даже после атомных взрывов над Японией внутренний кабинет по-прежнему был расколот ровно пополам — три голоса против