Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Я всё ещё не решил, следует ли мне посвятить себя работе над оружием. В Европе уже бушевала война, и я понимал, что могу внести вклад в разработку вооружений. Но с моральной точки зрения я сомневался, стоит ли это делать.
Почти через год после того, как на Лонг-Айленде составили письмо Эйнштейна и Силарда, президенту Рузвельту предстояло выступить с краткой речью на Восьмом съезде панамериканских учёных в Вашингтоне. Я знал об этом, но идти не собирался: привык избегать политики и считал любую политическую речь пустой тратой времени. Однако в день выступления Рузвельта вторглись в Нидерланды. Это изменило моё решение, и я отправился его слушать.
Он говорил всего около двадцати минут. Это была первая из его знаменитых речей, в которых он описывал расстояния и сроки. Обсуждая географические расстояния, Рузвельт ясно дал понять, что мы живём в тесном и опасном мире: он говорил о расстояниях между городами и странами и о том, сколько часов бомбардировщикам нужно, чтобы их преодолеть.
Я знал, что он получил письмо Эйнштейна, и знал, что правительственный атомный проект уже находился на начальной стадии. Поэтому некоторые слова президента Рузвельта приобрели для меня особое значение. Он сказал: «Величайшие достижения науки… — лишь орудия, с помощью которых люди пытаются осуществить то, чего больше всего желают… Несомненно, пришло время нашим республикам… использовать все знания, все науки, которыми мы располагаем. …В конечном счёте мы с вами, если потребуется, сообща защитим и отстоим всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами нашу науку, нашу культуру, нашу американскую свободу и нашу цивилизацию».
Я понял это так: президент Рузвельт говорил, что долг учёных — обеспечить наличие наиболее эффективного оружия на случай необходимости и что перед свободным миром мы будем морально виновны, если откажемся приложить свои способности к его защите.
Речь президента Рузвельта рассеяла мои последние сомнения. Я ушёл со встречи с чувством, что обязан сделать всё, что в моих силах, — какими бы ни оказались последствия, — чтобы помочь создать средства укрепления свободы.
Поэтому работа над атомной бомбой не вызывала у меня угрызений совести. Моральное решение я принял в 1941 году — тогда же, когда присоединился к проекту создания атомной бомбы. В том же году я стал гражданином Америки.
Но весной 1945 года я всё-таки начал тревожиться о том, как могут применить атомную бомбу. За несколько месяцев до Хиросимы моё беспокойство достигло предела: в Лос-Аламосе я получил письмо от Силарда. Он просил поддержать петицию с призывом не применять атомную бомбу в боевых действиях без предварительного предупреждения противника.
Я полностью разделял эту позицию и собирался распространять петицию Силарда среди учёных Лос-Аламоса. Но прежде счёл своим долгом обсудить этот вопрос с директором Лос-Аламосской лаборатории доктором Дж. Робертом Оппенгеймером. Он был официальным руководителем Лос-Аламоса, но не только: блестящий ум, живой интеллект и глубокий интерес к каждому сотруднику лаборатории сделали его нашим естественным лидером. Именно к нему, особенно с серьёзной политической проблемой, следовало обратиться в первую очередь.
Оппенгеймер вежливо и убедительно объяснил мне, что учёному не подобает использовать свой авторитет как трибуну для политических заявлений. Он с воодушевлением рассказывал, с какой заботой, тщательностью и мудростью в Вашингтоне подходят к этим вопросам. Судьба страны находилась в руках лучших, самых добросовестных людей. И у них была информация, которой мы не располагали. Слова Оппенгеймера сняли с моего сердца тяжёлый груз. Я охотно принял его слова и доверился его авторитету. Петицию Силарда я распространять не стал. Сегодня я сожалею об этом.
Я могу понять причины рокового решения сбросить атомную бомбу без предупреждения. Люди, принимавшие это решение, считали, что быстрое окончание войны спасёт множество жизней — японских и американских. Но об этом решении я всё же сожалею. Уверен: трагической внезапной бомбардировки можно было избежать. Вечером мы могли бы взорвать бомбу на большой высоте над Токио. Вспыхнув высоко в небе, она внезапно и страшно осветила бы город дневным светом, но никого бы не убила. После демонстрации бомбы — после того как мы убедились бы, что она не оказалась пустышкой, — мы могли бы объяснить японцам, что это за оружие и что произойдёт, если следующую атомную бомбу взорвать на малой высоте.
В решении сбросить атомную бомбу без предупреждения подразумевалась надежда, что внезапная атака такого масштаба заставит Японию капитулировать. Ночной атомный взрыв высоко над Токио, на глазах у императора Хирохито и его кабинета, был бы столь же устрашающим, как Хиросима. И напугал бы именно тех, кого следовало.
После демонстрации над Токио мы могли бы предъявить Японии ультиматум с требованием капитуляции. Думаю, его приняли бы, и атомную бомбу можно было бы применить гуманнее, но столь же эффективно, чтобы быстро закончить войну. Однако, насколько мне известно, никто так и не предложил устроить над Токио ночью внезапную демонстрацию бомбы на большой высоте.
Рекомендацию применить атомную бомбу против Японии без специального предупреждения в июне 1945 года вынес Временный комитет, назначенный консультировать президента Трумэна по вопросам ядерной политики. Комитет возглавлял военный министр Генри Л. Стимсон. В число физиков-ядерщиков, консультировавших комитет, входили доктора Оппенгеймер, Ферми, Артур Х. Комптон и Эрнест О. Лоуренс.
Консультативной группе физиков-ядерщиков поручили изучить возможность продемонстрировать чудовищную разрушительную силу бомбы, никого не убивая. Лоуренс настаивал на испытательном взрыве в присутствии международных наблюдателей. В качестве места атомного показа предлагали Нью-Мексико, пустынные острова и даже эвакуированные районы самой Японии. Но группа не смогла согласовать конкретный и гарантированно безопасный план демонстрации и представила окончательный доклад: «Мы не можем предложить техническую демонстрацию, которая с достаточной вероятностью положила бы конец войне; приемлемой альтернативы прямому военному применению мы не видим».
Ещё до того, как поступил доклад консультативной группы, за несколько недель до испытания в Аламогордо, которое бесспорно доказало, что у нас действительно есть работоспособная атомная бомба, члены Временного комитета единогласно решили, как её следует применить. После того как рекомендацию передали президенту Трумэну и получили доклад физиков, один из членов комитета начал серьёзно сомневаться. Заместитель министра ВМС Ральф А. Бард написал в секретной записке: «Японию следует заранее предупредить — например, за два-три дня до применения [бомбы]. В основном это чувство связано с тем, что Соединённые Штаты — великая гуманная страна, а нашим людям в целом свойственно чувство честной игры».
Но рекомендации Временного комитета, уже переданные президенту Трумэну, были