Последний император. Книга 3 - Максим Черный

Август 1897 года. После двухмесячного путешествия через полстраны императорский поезд приближался к Москве. Кирилл стоял у окна вагона, опираясь рукой на медный поручень, и смотрел, как за стеклом проплывают подмосковные рощи, поля, деревеньки с неизменными белыми церквушками и резными наличниками. Пейзаж этот, ещё вчера казавшийся бесконечным, теперь сжимался, уступая место пригородам: кирпичные заводы, склады, огороды, путевые казармы. Поезд замедлил ход, и в открытую форточку потянуло запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежескошенной травы и едва уловимым, но таким знакомым запахом большого города: запахом печёного хлеба, конского навоза, сырой земли и чего-то ещё, неуловимого, что Кирилл про себя называл «запахом жизни».

Он помнил, как впервые увидел эти пейзажи почти год назад, когда ехал на коронацию. Тогда всё вокруг казалось чужим, непривычным, словно он смотрел на мир через мутное стекло. Каждая станция, каждая деревня, каждое лицо были новыми, незнакомыми, требующими осмысления. Теперь всё стало иначе. Теперь он знал эту страну не по картам и докладам, а по запаху таёжного дыма, по скрипу вагонных колёс, по лицам рабочих, с которыми говорил на перегонах. Он знал её мозолистые руки и согнутые спины, её бескрайние горизонты и её молчаливую, терпеливую силу. И теперь, возвращаясь в Москву, он чувствовал себя не гостем, а хозяином. Требовательным, порой жёстким, но справедливым хозяином, который знает цену каждому потраченному рублю и каждому сказанному слову.

Москва встретила его солнечным утром. Поезд, замедлив ход до почти пешеходного, плавно подошёл к перрону Курского вокзала, того самого, что несколько лет назад был перестроен и расширен в расчёте на растущий пассажирский поток. Вокзал этот, с его высокими арочными окнами и чугунными колоннами, был одним из символов новой, индустриальной России, и Кирилл, ступая на перрон, невольно отметил про себя, что здесь, в Москве, прогресс ощущается острее, чем где бы то ни было.

На перроне, вытянувшись в струнку, стояли встречающие. Впереди стоял московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя императора, высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и холодными голубыми глазами, в которых читалась смесь почтительности и скрытого напряжения. Рядом с ним стоял городской голова, купец первой гильдии Николай Александрович Алексеев, человек известный своей кипучей энергией и любовью к Москве, именно при нём в городе начали прокладывать первые электрические кабели и строить новые водопроводные башни. Чуть поодаль стоял начальник строительства станкостроительного завода, инженер-технолог Аркадий Петрович Звонарёв, невысокий, плотный, с умными, немного усталыми глазами, и группа инженеров и чиновников в парадных мундирах. За их спинами темнела плотная стена городовых, сдерживавших небольшую толпу любопытных, собравшихся поглазеть на царский поезд.

Кирилл коротко, но учтиво поприветствовал каждого. Он был в штатском платье, без мундира, без орденов, только на лацкане скромный значок инженера путей сообщения, который он носил с тех пор, как побывал на строительстве Транссиба. Этот значок, незаметный для большинства, был для него важнее любого ордена: он напоминал ему о том, что государь это не тот, кто сидит на троне, а тот, кто работает. От генерал-губернатора он узнал, что для него приготовлены покои в Кремле, в Малом Николаевском дворце, и что программа визита может быть скорректирована по желанию Его Величества. Кирилл ответил, что желание у него одно это как можно скорее увидеть завод. Он не затем проехал три тысячи вёрст, чтобы сидеть в кремлёвских палатах. В его голосе не было резкости, но все поняли: император настроен делово.

Он сел в открытый экипаж: изящную рессорную коляску, запряжённую парой вороных, и кортеж тронулся. Москва жила своей обычной, шумной, немного бестолковой жизнью, и Кирилл, глядя по сторонам, невольно сравнивал её с другими городами, которые посетил за последние месяцы. Воронеж с его секретным авиационным заводом, где всё дышало сосредоточенной, почти лабораторной тишиной. Нижний Новгород с его автомобильным заводом, где пахло бензином и свежей краской. Пермь с её станкостроительным гигантом, где грохот паровых молотов отдавался в груди. Красноярск с его суровой, таёжной энергетикой. И теперь была Москва, огромная, пёстрая, многоликая, в которой сошлись воедино и купеческий размах, и дворянская спесь, и народная простота.

На Красной площади, раскинувшись пёстрым морем палаток и лотков, шумел торг. Торговки в цветастых платках наперебой предлагали пироги, квас, сбитень, мочёные яблоки, пряники. Лоточники расхваливали свой товар: ситцы, платки, глиняную посуду, деревянные ложки. Где-то в толпе играла гармошка, и звонкий девичий голос выводил частушку. У Василия Блаженного, ослепительно сиявшего на солнце своими разноцветными куполами, толпились богомольцы, приехавшие со всех концов империи. Крестьянки в тёмных платках, купцы в добротных картузах, странники с котомками за плечами, монахи в чёрных рясах, все они, смешавшись в одну пёструю массу, двигались, говорили, молились, торговались.

По булыжным мостовым грохотали ломовые телеги, гружённые кирпичом, лесом, углём, мукой. Извозчики, завидев кортеж, почтительно сворачивали к обочинам, снимая картузы. На углах стояли городовые в белых летних кителях, провожая экипаж внимательными взглядами. Где-то в переулке звенел колокольчик должно быть, почтовая тройка спешила к вокзалу.

Кирилл смотрел на город и отмечал про себя перемены. На нескольких улицах, ведущих от вокзала к Кремлю, уже горели электрические фонари: те самые, о которых он говорил с Витте зимой. Их ровный, яркий свет, ещё непривычный глазу, выделялся среди тусклых керосиновых ламп. Кое-где были проложены новые мостовые, и колёса экипажа катились ровно, без обычной тряски. На углу Моховой он заметил новое здание: каменное, трёхэтажное, с большими окнами, в которых отражалось утреннее солнце. На вывеске значилось: «Городское электрическое училище». Значит, московские власти не сидели сложа руки. Это радовало.

Но радость была неполной. Тут же, в двух шагах от электрических фонарей, он видел покосившиеся деревянные домишки с подслеповатыми окнами, грязные лужи на немощёных проулках, оборванных ребятишек, копошащихся в пыли. Контраст между новой, индустриальной Россией и старой, патриархальной, был разительным. И этот контраст напоминал ему о том, как много ещё предстоит сделать.

В Кремле, куда экипаж въехал через Спасские ворота, было тихо и торжественно. Древние стены, помнившие ещё Дмитрия Донского и Ивана Грозного, возвышались над площадью, поросшей бархатистой зелёной травой. Часовые у ворот замерли, отдавая честь. Кирилл прошёл в приготовленные для него покои: небольшие, но уютные, отделанные дубовыми панелями и украшенные картинами из русской истории. Он наскоро умылся с дороги, переоделся в свежую рубашку и сразу вызвал к себе Звонарёва.

Инженер вошёл, держа в руках толстую папку с чертежами и ведомостями. Он заметно волновался, но