Последний император. Книга 3 - Максим Черный

Он спустился по деревянному трапу на самое дно сухого дока. Здесь, внизу, среди гранитных глыб и металлических конструкций, было почти тихо, только глухо стучали кирки да где-то под ногами, в толще скалы, угадывался едва слышный гул подземных вод. Воздух был холодным и влажным, пах камнем и соляркой. Рабочие всего человек тридцать, не больше, трудились молча, размеренно, словно машины. Увидев императора, они на мгновение остановились, стащили шапки, но Кирилл жестом велел им продолжать.

Он подошёл к одному из них, пожилому, с седой щетиной и глубокими морщинами на лице, и спросил, откуда он. Тот ответил, что из-под Вологды, крестьянин, завербовался на стройку два года назад. Спрошенный о том, тяжело ли работать здесь, в полярной глуши, мужик пожал плечами и ответил просто: «Тяжело, батюшка-царь. Но мы привычные. Зато, говорят, через год тут корабли будут стоять. Вот тогда и отдохнём». Кирилл выслушал его, кивнул и, сам не зная почему, снял перчатку и провёл ладонью по холодной, шершавой стене котлована. Этот гранит, вырванный из скалы человеческими руками, был твёрже любой стали. И из него вырастал не просто док, а вырастала новая Россия.

Он поднялся наверх и, уже стоя на краю котлована, сказал Макарову: «Знаете, Степан Осипович, когда-нибудь сюда будут приходить корабли, которые мы ещё даже не задумали. И моряки, которые будут на них служить, не узнают имён этих рабочих. Но мы с вами их запомним». Макаров молча кивнул. Он понял.

Кирилл прошёлся по территории. Он заглянул в мастерские, где ремонтировали паровые машины и изготавливали инструменты. Постоял на краю котлована, глядя, как внизу, среди гранитных глыб, работают землекопы. Поднялся на причал, с которого открывался вид на весь залив. И неожиданно для себя ощутил прилив гордости, той самой, которую он редко позволял себе испытывать, но которая сейчас, под этим холодным полярным небом, была вполне уместна. Здесь, на краю земли, вырастал город-крепость. И он, император Всероссийский, был его создателем.

Вечером, уже на борту парохода, который готовился к обратному пути, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Архангельск. Август 1897. Лесная фабрика работает на полную мощность. Мебельный цех уже спрос растёт, экспорт во Францию и Англию. Питомник качественно расширен, саженцы продают другим хозяйствам. Николаевки заселены, детский сад работает. Техническое училище открыто. Морозов держит слово. Мурман. Екатерининская гавань. 2 сентября 1897 года. База и верфь масштаб впечатляет. Сухой док готов на три четверти. Причалы почти завершены. Мастерские работают. Рабочих около трёх тысяч. Первая очередь к лету 1898 года. Закладка первого корабля на новой верфи не позднее 1899 года. Сроки выдерживаются. Макарову будет благодарность. Проверю лично через год. Возвращаюсь в Петербург».

Пароход «Святой Николай», на котором император возвращался с Мурмана, вошёл в устье Северной Двины ранним утром 6 сентября 1897 года. Кирилл стоял на палубе, закутавшись в тёплую шинель, и смотрел, как из серой пелены тумана проступают знакомые очертания Архангельска: лесные биржи, причалы, дымящие трубы лесопильных заводов, купола соборов. Он провёл на борту почти четверо суток: сначала пароход шёл из Екатерининской гавани вдоль скалистого побережья Кольского полуострова, огибая бесчисленные острова и шхеры, затем, миновав горло Белого моря, двинулся на юг, к Архангельску. Обратный путь всегда казался короче, но на этот раз Кирилл чувствовал не облегчение от возвращения, а скорее нетерпение, ему хотелось скорее оказаться в Петербурге, чтобы рассказать министрам о том, что он видел, и чтобы продолжить работу, которая ждала его в столице.

В Архангельске их уже ждал поезд, тот самый, на котором он приехал сюда неделю назад. Кирилл тепло попрощался с Морозовым, который пришёл проводить его на вокзал, ещё раз поблагодарил за образцовую работу и пообещал вернуться через год, чтобы увидеть новые цеха. Затем он поднялся в вагон, и поезд, дав протяжный гудок, тронулся в путь. За окнами снова поплыли бескрайние северные леса, болота, редкие деревушки. Но теперь, в сентябре, пейзаж был иным: золотым и багряным, с первыми признаками увядания. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах прелыми листьями и хвоей. Кирилл работал в своём купе, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно, думая о том, что за последние несколько месяца он проехал почти всю империю: от Воронежа до Тайшета, от Архангельска до Мурмана, и везде видел одно и то же: движение, рост, работу. Это было лучшее лекарство от сомнений.

Поезд прибыл в Петербург вечером 10 сентября. Столица встретила его привычной осенней сыростью: моросил мелкий, затяжной дождь, мостовые блестели в свете редких электрических фонарей, а над Невой стелился холодный туман. Кирилл сошёл на перрон Николаевского вокзала, где его, несмотря на поздний час, встречали Стрепетов и несколько офицеров охраны. Он коротко поздоровался, сел в экипаж и отправился в Аничков дворец, решив отложить все дела до завтрашнего утра. В конце концов, даже императору иногда нужен отдых.

Но на следующее утро, едва часы пробили восемь, Кирилл уже сидел в своём кабинете, а перед ним на столе высилась гора бумаг, накопившихся за время его отсутствия. Он просматривал их одну за другой: доклады министров, телеграммы с мест, прошения, сметы. Витте докладывал о ходе строительства моторного завода в Москве (после императорского окрика дело наконец сдвинулось с мёртвой точки), Столыпин о первых результатах аграрной реформы в чернозёмных губерниях, Ванновский о ходе укрепления Порт-Артура. Макаров, который вернулся с Мурмана вместе с императором, прислал короткую записку: подводная лодка полностью перебрана и готова к повторным испытаниям. Петров, глава Технического общества, сообщал, что конкурс талантов завершён и он ждёт высочайшего распоряжения о проведении итогового смотра.

Кирилл отложил бумаги и задумался. За время его отсутствия накопилось столько дел, что разобраться с ними можно было только одним способом это собрать всех ключевых министров и провести одно большое совещание. Он вызвал Стрепетова и приказал пригласить на завтрашнее утро Витте, Столыпина, Макарова, Ванновского и Петрова. Затем, оставшись один, он подошёл к окну и долго смотрел на серый, затянутый дождём Петербург. За эти несколько месяцев он привык к движению, к постоянной смене пейзажей, к запаху стройки и моря. Теперь, в тишине дворцового кабинета, ему было почти непривычно. Но он знал, что столица это центр управления, и отсюда он может сделать гораздо больше, чем из любого другого места.

На следующее утро, 12 сентября, в кабинете Аничкова дворца собрались все приглашённые. Первым, как всегда,