Гимны - Клод Опусов Старший

Её поют утром, а к ней на ночь ставят другую, где он ложится в мире и засыпает. Перед ней говорят: на конец; в песнях под струны; песнь Давиду. Тем, кто против него, певец велит гневаться, но не грешить, и о том, что говорят в сердце, сокрушаться на ложах. Многие в ней спрашивают, кто покажет нам доброе, и певец отвечает, что свет лица Господня лёг на нас, как оттиск печати на глину. У других умножились хлеб, вино и масло; ему дана радость в сердце и сон.

За Кедроном поют песнь, названную так: песнь под струны Давиду, когда он был в пустыне Иудейской. Душа в ней жаждет, как земля без дороги и без воды, и вспоминает, как во святилище видела силу и славу; милость ей дороже жизни. Силой певцы зовут Ковчег; в те дни он стоял на Сионе, у царя за спиной. Кончается она тем, что царь возрадуется: царём песнь зовёт его и в пустыне. У брода — ночная: песнь под струны Давиду, когда его гнал сын. Имени сына певцы не говорят. Враг в ней посадил его во тьму, как давно умерших, и душа его опять — земля без воды: безводная земля стоит в обеих. Просит он одного: дать ему утром услышать милость и указать путь, по которому идти. Путь царю в ту ночь указал Хусий: не ночуй в равнинах пустыни, переходи тотчас. До света перешли Иордан, и не отстал никто.

Песнь о голубке певцы поют медленнее прочих. Имя её: на конец; в хвалах; вразумление Давиду. «Кто дал бы мне крылья голубки!»

Улетел бы, поёт он, и успокоился, ушёл бы ночевать в пустыню. В городе — беззаконие и раздор, и днём и ночью их обходят по стенам. Город Авессалома Садок видел сам — с порога шатра и со стены, куда поднимался ночами. Потом песнь говорит то, ради чего её пели в тот вечер: поносил меня не враг, это я снёс бы; ты, равный мне душой, вождь мой и знакомый, с кем мы делили сладкую пищу и в дом Божий ходили в согласии. На этих словах пришедшие переглянулись: Измаил был им свой. У Садока Ахитофел проехал мимо шатра на осле и посмотрел на него, как смотрят на дом, куда ни разу не заходили; у Ковчега его не видели. Кладу рядом. Ещё певец просит, чтобы такие сошли живыми в Нижний мир. Так в стане Моисея говорили о Корее, Дафане и Авироне, когда под их шатрами разошлась земля; в книгах Господина Командования прибавлено, что Нергал, сын Энки, хозяин Нижнего мира, руки к этому не прикладывал. Чем кончил Ахитофел, у Садока сказано одной строкой: уехал к себе в Голу, распорядился домом и до леса Ефрема не дожил.

Ещё одну певцы называют так: песнь под струны Давиду, которую он пел Господу о словах Хусия, сына Иемени. Хусиев у Садока двое — Архитянин, друг царя, что вернулся в город и расстроил совет Ахитофела, и скороход Иоава, что принёс царю весть из леса; сына Иемени среди них нет. О чьих словах песнь, певцы не говорят. Кладу оба. Поёт в ней человек, которого гонят, как гонит лев, и выкупить его некому. Он клянётся, что в руках у него нет неправды и злом он никому не платил, а иначе пусть враг втопчет его жизнь в землю. Бог, поёт он, испытывает сердца и утробы. Беззаконник носит в себе неправду, как женщина носит плод, и рождает беду: «Вырыл яму — и сам в неё упал».

Ям в лесу Ефрема не копали: земля там под листвой, пишет Садок, изрыта провалами. В тот день пало двадцать тысяч, и лес взял больше, чем меч. Больше об этом не пишу. Ночами тех дней Садок поднимался на стену. Огней постов на краю у него — два, и один мигает, над холмом над городом Авессалома. Ковчег в те ночи стоял на своём месте, шесты в кольцах, и спросить к нему за все эти дни не пришёл никто.

Пришедшие из Массифы в тот вечер попросили ещё одну — ту, где проклинают. Певец её знал. Имя ей: на конец; Давиду; песнь под струны. Начинается она просьбой не молчать: рот обманщика открылся на него, вместо любви — наветы, вместо добра — зло. Потом певец поёт о том, кто это сделал: «Пусть Противник станет справа от него».

Противником певцы зовут того, кто на суде становится по правую руку от судимого и говорит против него. Кто он, певцы не говорят; не пишу и я. Середина песни — проклятие, одно за другим; певец пропел её быстро, не поднимая глаз. На воск я записал её всю, как пели; здесь кладу одно: надзор его пусть возьмёт другой. Кончается песнь тем, что Господь встал справа от нищего, чтобы спасти его от гонителей. Справа от одного — Противник, справа от другого — Господь. О ком она сложена, певцы говорят разное: одни — об Ахитофеле, другие — о Доике, что сидел у ворот Номвы, смотрел и донёс Саулу. Надзор у Доика был — над пастухами царских мулов; у Ахитофела был совет. Кладу оба. Об Измаиле её не складывали: она старше его на века. Пришедшие слушали её об Измаиле.

Против себя кладу одно. Хлеб в моём доме — ячмень из дома казны при доме Мардука. Годолия сел служить царю Вавилона, и Измаил ел его хлеб. Я служу царю Вавилона за ячмень. Кто здесь чей хлеб ест, пусть рассудит тот, кто будет держать связку после меня.

Виноградарь из-под Массифы прожил у нас в квартале ещё много лет. При чужих он не ел никогда: брал свою лепёшку и уходил к воде.

Мор пришёл в Вавилон летом, в самую жару, когда мне шёл сороковой год. Пришёл он с низовьев, по воде, и поднимался по каналам от квартала к кварталу. Халдеи говорили: по улицам ходит Нергал. Город его — Хуф, в дне пути отсюда, и дом у него там большой. Глину халдеев в те недели мне носили домой. Однажды принесли