Гимны - Клод Опусов Старший

Друзья его в ту зиму стояли в дверях. В дверях стоял и я, с воском. Хранителю нельзя к мёртвому; к больному можно. Кто знает, где кончается одно и начинается другое, тот подходит; я не знал. Пишу против себя: в дверях я стоял не по уставу, а по страху. К весне он встал и снова пел у воды.

Последней в День покрытия старик из сынов Емана пел песнь о сокровенном сына: на конец; о сокровенном сына; песнь под струны Давиду. Какого сына, певцы не говорят. Сокровенного о сыновьях царя в связке два: у первого сына жены Урии нет имени, а Авессалом лежит в лесу Ефрема под грудой камней, тоже без имени. Кладу оба. Песнь — о суде над народами, о нищем, которого не забудут, о воротах смерти и о воротах дочери Сиона. Есть в ней лев в засаде, что ждёт нищего, и нечестивый, который решил про себя, что Бог отвернулся и не смотрит. Посередине она просит поставить над народами законодателя: «Пусть знают народы, что они — люди».

Богами народы зовут Ануннаков. Людьми песнь зовёт народы; кончает же тем, что Господь рассудит сироту и смиренного и человек на земле больше не будет величаться.

К вечеру десятого дня у канала едят первый хлеб. Горшечников хлеб в тот первый год съели тоже. Колокольчиков никто не ждёт. Была осень; вечером я поднялся на кровлю и стоял там, сколько стояли отцы.

Весть из Массифы принесли нам новые уведённые. Мне шёл тридцать второй год. Халдеи собрали их по полям Иуды уже после того, как остаток ушёл в Египет, — виноградарей и пахарей, которых в год пожара оставили на земле, — и зимой пригнали в наш квартал. Шли они налегке: ни корзин, ни связок; у кого мотыга, у кого ребёнок на плечах. В первый же вечер они пришли к каналу, где сидят певцы, и наши подвинулись, дав им место ближе к воде.

Рассказывал виноградарь из-под Массифы, человек немолодой, с тёмными от сока ладонями. Годолию, сына Ахикама, которого царь Вавилона поставил над остатком, он знал в лицо: носил к нему во двор вино. В седьмой месяц, говорил он, к Годолии пришёл Измаил, сын Нафании, из семени царей, и с ним десять мужей. Годолия принял их, как принимают своих. Сели за стол и ели вместе хлеб — новый, из зерна, которое в тот год собрали на полях без хозяев; вино к тому столу принёс он сам. Потом Измаил и его люди убили Годолию и тех, кто был при нём, иудеев и халдеев. Больше об этом виноградарь не говорил, и я не пишу. Остальное лежит у меня в связке со слов пригнанных позже; про хлеб я узнал в тот вечер.

Певцы слушали, не перебивая. Когда виноградарь замолчал, певец из сынов Асафа, ещё не старый, взял гусли и, не настраивая, сказал имя песни: на конец; песнь под струны Давиду. Начинается она не с измены, а с того, кто помнит нищего: в злой день Господь его избавит и на одре болезни перестелет ему постель. Потом певец поёт о себе. Враги говорят о нём злое: когда же он умрёт и пропадёт его имя? Кто входит проведать, говорит пустое, а выйдя, шепчется за дверью с другими. Дальше — человек, с которым он жил в мире и на которого надеялся; здесь певец поднял глаза на пришедших: «Тот, кто ел мой хлеб, поднял на меня пяту».

Виноградарь закрыл лицо ладонями и так сидел до конца. Кончается песнь благословением Господу, Богу Израилеву, от века и до века, и после него певец сказал два слова: да будет, да будет. Этим, объяснил он потом, у отцов кончалась первая связка песен. У певцов, выходит, тоже есть связки, только на голос. Наши кончаются краем — сколько огней стояло в ту осень; их — этими двумя словами.

Пришедшие думали, что песнь сложена о Годолии. Певец сказал: она сложена о другом — о советнике царя Давида, что ел за его столом, об Ахитофеле из Голы. Имени в песни нет; певцы его знают. Между Ахитофелом и Измаилом, по нашему счёту, четыреста сорок с лишним лет.

Ночью, при светильнике, я развязал таблички Садока, сына Ахитува, о годе Авессалома. Ахитофел там есть с первой таблички мятежа. Совет у него, пишет Садок, был всегда, а сгиб наперсника, где Явление и Истина, отвечает, только когда спросят; за советом царь посылал к нему чаще, чем к Ковчегу за ответом. В дни мятежа, пишет он, человек из Голы стоял там, где у нас стоит сгиб наперсника. Когда Авессалом в Хевроне начал своё, за Ахитофелом послали, и он пришёл так скоро, будто сандалии стояли у него за порогом.

Песни бегства певцы поют подряд, одну за другой, как идут: из Хеврона — через Кедрон — в пустыню — к броду. Начинают с той, что называют: на конец; песнь под струны Давиду. Случай её певцы кладут в Хеврон. В ней точат языки, как меч, исподтишка стреляют в непорочного и говорят друг другу: кто нас увидит? Видел Садок: по утрам Авессалом стоял у дороги к воротам, окликал всякого, кто шёл на суд к царю, и поднимал его с поклона. В Хеврон с ним ушли двести званых — на жертву, в простоте, ничего не зная; от одного из них, горшечника, Садок и знает, как там было. Кончается песнь тем, что раны от их стрел — как от стрел младенцев.

Дальше у Садока само бегство. Царь вышел из города пешком и перешёл поток Кедрон, а Садок вынес Ковчег до брода и поставил на плоский камень. Царь отослал его назад, в город: если найду милость у Господа, Он вернёт меня и покажет мне его. На подъёме Масличном царь шёл в гору босой, с покрытой головой, и плакал; там ему сказали, что Ахитофел с Авессаломом, и он, не останавливаясь, попросил Господа рассеять его совет.

Следующая у певцов названа прямо: песнь под струны Давиду, когда бежал он от Авессалома, сына своего. Теснящих в ней много, и многие говорят его душе: нет ему спасения у Бога его. Тьмы народа, что обступили его кругом, он не боится. Он кричит — и ему отвечают со святой горы. На эту гору царь сам вернул