Гимны - Клод Опусов Старший

Хранителю к мёртвому нельзя, а мёртвые в то лето были на каждой улице. Я не выходил со двора. Своих мёртвых квартал выносил за канал ночью; выносили левиты, и сколько вынесли, знают они. По вечерам певцы пели с кровель — каждый со своей, потому что сходиться к воде боялись, — и песнь шла по кварталу от кровли к кровле, как перекликается стража на стенах. Чаще других пели одну. Начинал её певец из сынов Корея, живший через два двора от меня, и говорил перед ней: хвала; песнь Давиду. Кто живёт под защитой Всевышнего, поёт она, тот ночует под кровом небесного Бога, укрыт Его крыльями, и истина Его — ему щит; он не убоится ни страха ночного, ни стрелы, летящей днём, ни того, что ходит во тьме, ни беса полуденного. Тысяча падёт рядом с ним и тьма по правую руку, а к нему не подойдёт. С соседней кровли подхватывали: «Не подступит к тебе ни ночью, ни в полдень».

Падали и у нас. Певцы пели это и над своими. Дальше в песни посланники, которым велено беречь человека на всех его путях: они понесут его на руках, чтобы он не ударил ногу о камень, и он пойдёт по аспиду и василиску и будет попирать льва и дракона. Льва и дракона в Вавилоне выкладывают синим кирпичом у ворот Иштар; певцы пели о них в том же городе.

Ещё пели с кровель песнь, которую называют: песнь под струны Давиду. Пути Господни, поёт он, — милость и истина тем, кто держит Его завет. Сам он одинок и нищ, просит не вспоминать грехов его юности и вытянуть его ноги из сети. Последнюю строку, за весь Израиль, — избавь, Боже, Израиля от всех скорбей его, — пели все кровли разом.

Мор при царе Давиде записан у Садока, сына Ахитува, — на гумне Орны. Его табличку я развернул в первую же ночь. Начинается он у Садока со счёта, а счёт — с войн, и песни этих войн певцы знают. Пели мне их в другие годы, у воды; кладу их здесь, перед счётом, как они стоят у Садока.

Одну пели над царём, когда он уходил на войну. Перед ней говорят: на конец; песнь под струны Давиду. Народ в ней просит, чтобы Господь услышал царя в день скорби, послал ему помощь из святилища и с Сиона и вспомнил все его жертвы. Потом идёт то, ради чего её помнят: «Эти — колесницами, те — конями, а мы — именем Господа».

Колесниц у Адраазара, царя Сувы, царь взял тысячу, а сто оставил себе; Садок видел, как их вели мимо шатра. Имя в книгах Господина Командования — шем, колесница над Шатром: в нашем доме это слово так и читают. У Садока, со слов Иосафата-напоминающего, после этих войн царь сделал себе имя. Кладу рядом. У канала её поют и теперь. Колесниц и коней у нас нет.

Другую называют так же — на конец; песнь под струны Давиду, — а различают по венцу: Ты возложил на голову его венец из драгоценного камня; он просил у Тебя жизни, и Ты дал ему долготу дней. Венец этот Садок видел, когда его несли мимо шатра: ветер поднял угол полотна, и камень был тёмно-красный, с перепелиное яйцо. Сняли его в Равве с головы образа Мелхола, и царь, пишет Садок, постоял в нём, сколько держала шея.

Долгая песнь — о долине Соли, и имя у неё долгое: на конец; об изменяемых ещё; надпись на столп Давиду, для научения; когда он сжёг Сирию Двуречья и Сирию Сувы, и вернулся Иоав и поразил в долине Соли двенадцать тысяч. У Садока Едом разбил сам царь, у Гемеле, — восемнадцать тысяч. Кладу оба. Песнь начинается с того, что Бог отринул народ, потряс землю и напоил его вином оцепенения, а боящимся Его дал знак — бежать от лука. Потом Бог говорит во святыне Своей: возрадуюсь, разделю Сихем и долину шатров размерю; Мой Галаад, Мой Манассия, Ефрем — крепость Моей головы, Иуда — царь Мой. Сихем при Иисусе, сыне Навина, делили по межам, снятым с плана поста, и по жребию; за рекой, где долина шатров, уделы раздал ещё Моисей. Певец поёт, что делит и мерит Сам Бог. Дальше Моав — котёл надежды, а на Идумею простёрт сапог. В Моаве, пишет Садок, верёвкой землемера мерили не землю; об этом не пишу. В Идумее царь поставил заставы — столько, что Иосафат не стал их считать.

Счёт начался с царского слова. Иоав спорил с царём вслух — такого Иоава, пишет Садок, не знали и его люди, — но слово царя пересилило. Иоав прошёл все колена, от Дана до Вирсавии, за девять месяцев и двадцать дней и принёс итог: в Израиле восемьсот тысяч мужей, обнажающих меч, в Иуде — пятьсот тысяч. Серебра за души не дал никто. В книгах Господина Командования есть строка: при счёте пусть каждый даст выкуп за душу, полсикля, и не будет падения при осмотре. Садок пишет против себя: строку знал и промолчал.

К этому счёту я кладу песнь, которую певцы называют одним словом: Давиду. Пели мне её у воды, под гусли. Она зовёт петь Господу новую песнь на десятиструнных гуслях. Словом Его утвердились небеса; воды морские Он собрал, как в мех, а бездны положил в кладовые. Халдеи в Нисан поют, что Мардук, рассёкши Тиамат, поставил на её воды засов и стражу; певцы поют — как в мех. Потом песнь говорит то, что Иоав сказал царю иначе: «Не спасётся царь множеством войска».

Исполин, поёт она, — исполинами у нас зовут кровь Стражей, сошедших на Ермон, — не спасётся множеством силы, и конь обманет того, кто ждёт от него спасения; глаза Господни — на боящихся Его, чтобы избавить их от смерти и прокормить в голод.

Строку о выкупе знаю и я. Весной того года, когда пришёл мор, писцы казны переписывали наш квартал по головам, для пайка, и позвали меня называть людей по-нашему. Я называл. Выкупа за души не дал никто: нести его некуда. Мор пришёл после того. Связываю только так.

У Садока сердце поразило царя в ту же ночь, когда он услышал число. Из трёх бед, которые принёс ему потом видящий Давида, царь выбрал три дня