Храм - Клод Опусов Старший

Отцу я сказал, что над холмом не видно ничего. Он спросил одно: огонь поста ночью был? Был, ответил я. Тогда пиши, что видел, сказал отец, а чего не видел — не пиши.

Где теперь колесница — над холмом, выше, чем видит глаз, или там, куда мы не входим, — не знаю. Пишу, что видел: над холмом ничего, в Святом святых мгла, поле лежит по завесе. Ночью я поднялся на стену один и уже не спал. Огня колесницы не было; огонь поста стоял, где стоял, маленький и ровный, и над Вефилем — второй. На краю — два.

Отец умер той зимой, в самый холод, восьмидесяти лет; пятьдесят пять из них он носил наперсник. Последнее, о чём он спросил, — сколько на краю. Я сказал: два. Он спросил: ровные? Я сказал: ровные. Больше он не спрашивал.

Хоронил его я. Наперсника на мне нет, а к отцу устав пускает. Несли левиты дома Каафа, я шёл у носилок до могилы в склоне над Кедроном. Азария стоял в воротах города, в облачении и наперснике, и дальше не пошёл. Так стоял Финеес в воротах Гаваафа, когда несли Елеазара. В связках нашего дома сын стоит в воротах, а отца несут левиты; я первый пошёл дальше ворот. Так вышло после того, как я сказал «нет». Семь дней потом я не подходил к дверям Дома: кто коснулся мёртвого, нечист семь дней.

Елеазар, записал Финеес, в последний вечер сам развязал на себе шнуры наперсника и отдал его сыну в руки, чтобы не снимать с него потом. Отец свои развязал раньше — у дверей Дома, осенью.

Двадцать лет строил царь два дома: Господень — семь, свой — тринадцать. Когда оба встали, он расплатился с Хирамом, царём Тира. Хирам давал ему кедр и сосну с Ливана и золото — сколько царь хотел; царь отдал ему двадцать городов в Галилее, на северных межах, у Асира и Неффалима.

Удел, вынутый в Силоме жребием, царь отдал без жребия — чужому, как отдают поле за долг.

Как Хирам принимал эти города, видел мой тёзка — Ахимаас, приставленный в Неффалиме, зять царя. Один месяц в году он кормит царский дом: гонит волов, везёт муку, а к стойлам — ячмень и солому. В свой месяц он приходит к воротам двора Дома и вызывает меня — поглядеть, говорит, на того Ахимааса, что не ест у царя. Писцы путают нас в списках; по нам самим не спутаешь: он раздобрел на царских хлебах, а меня до сих пор кормят ноги. Весть шла ко мне через двоих, и где её могли уронить, я переспросил его дважды.

Хирам вышел из Тира сам. Тёзка встречал его на меже со старейшинами своего удела и взял с собой старого тирского каменщика — из тех, что пришли с кедром для Давида и остались при царе, — чтобы было кому говорить на их мягком языке. Хирам обошёл города пешком. На стены он смотрел мало, на поля ещё меньше, а у межевых камней останавливался и стоял подолгу, как стоят у чужого порога. Потом велел передать царю: что это за города, брат, которые ты мне дал? Братом он назвал царя, как цари зовут царей. Города ему не понравились, и он назвал их Пределом; так их зовут и теперь.

Ночью у огня каменщик сказал тёзке: это тот же царь, что слал кедр Давиду. Он видел его тогда на берегу, у плотов, — сам каменщик был в тот год безбородым. Не постарел, сказал он. Тёзка спросил, не сын ли это под отцовым именем: цари так делают. Каменщик ответил: в царях Тира кровь старая, — и до утра больше не говорил. Тёзка рассказывал мне это со смехом, как рассказывают про стариков у огня. Я не смеялся, я посчитал. От плотов для Давида до этих городов — пятьдесят шесть лет. Отец мой в год плотов был молод, а минувшей зимой я его похоронил. Кедр для обоих домов рубили на Кедровых горах, у Места Приземления, куда Иисусу ходить было не велено, а тирянам, как записал отец, видно, можно. Теперь у меня о тирянах на одно слово больше, и что оно значит, я не знаю. Кладу, как сказано.

Города Хираму не понравились, а золота он прислал царю сто двадцать талантов. За что платят, когда недовольны, писцы не пишут. Что взял Хирам — города или межу, — я не знаю.

Когда Дом и стена вокруг Иерусалима были кончены, царь взялся за остальное. Дочь фараона поднялась из города Давида в дом, который он ей построил, и тогда он построил Акру с зубцами. Потом — Асор, который писцы пишут, как Ассур, Мегиддо, Газер, верхний Вефорон и все города колесниц и всадников. Камень носил остаток прежних народов земли: царь поднял их на работы и в дань, и в дани они и теперь, когда я пишу. Сынов Израиля, пишут писцы, он в работу не ставил: они у него воины, отроки, начальники колесниц и всадники. Трижды в год царь поднимался к жертвеннику на скале со всесожжениями и мирными жертвами; я считал — трижды.

Самуил говорил в Армафеме, что царь возьмёт сыновей к своим колесницам и в бегуны перед ними; прадед Амария насчитал тогда девятнадцать вещей, которые царь возьмёт, и ни одной, которую даст.

Корабль царь построил один — в Гесион-Гавере, в земле Едома, на берегу последнего моря: так писцы зовут южное море, за Едомом; у Иисуса последним звалось западное, куда заходит солнце. Хирам прислал на него своих корабельщиков, знающих море, и они ушли с отроками царя туда, куда наши не ходят, и привезли царю сто двадцать талантов золота. Место это тиряне зовут Софирой, писцы — Суфиром. В списке табличек Энки оно — Уфир: сын Иектана ушёл к морю, в страну золота, «того самого золота, ради которого мы сошли на Землю», — так диктовал Энки писцу Сенебу в Городе Солнца. За этим золотом Ануннаки сошли на Ки; теперь за ним ходит корабль царя.

Тот же корабль привёз из Суфира много неотёсанного дерева и дорогой камень. Из дерева царь сделал подпоры в Дом и в свой дом, гусли и кифары певцам; такого дерева в нашей земле не видели ни до, ни после. Раз в три года приходил ещё корабль Фарсиса вместе с кораблями Хирама