На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
— Если позволите, Анна Николаевна... я не стану закрывать итальянские счета и продавать ваше палаццо в Неаполе. Пусть оно подождет вас.
Дверь за ним бесшумно закрылась.
Я осталась одна. Весенний петербургский лед трещал за окном, но в моей душе уже явственно, тепло и неотвратимо распускались неаполитанские цветы. Жозеф был прав. Я выжала из этого города всё, что могла. Вернулась по старым следам и...Я осколок века Екатерины и время здесь не работает на меня....Наступало время подумать о том, чтобы по-настоящему жить.Как уговорить Денисова уйти в отставку?
глава семнадцатая
Глава 17. Тамбовский тракт и гусарская страсть
Номер заказа 87115899, куплено на сайте
В июле тысяча восемьсот второго года Петербург вымер.
Невыносимая, липкая жара накрыла гранитные набережные, превратив воду в каналах в стоячее зеленоватое болото. Дышать в городе стало решительно невозможно. Весь цвет аристократии, побросав дела и закрыв столичные особняки, спешно разъехался по своим прохладным загородным дачам и дальним имениям.
Мой салон на Миллионной тоже закрыл свои двери до осени. Политика политикой, а задыхаться в духоте ради пары свежих сплетен я не собиралась.
Проведя ревизию своих планов, я решила убить сразу двух зайцев: сбежать из столичной духовки и лично проинспектировать свои тамбовские владения, где местные управляющие, судя по отчетам Жозефа, начали слегка путать мой карман со своим.
Разумеется, в эту поездку я отправилась не одна.
Василий Денисов, взяв в полку длительный отпуск по «семейным обстоятельствам», вызвался быть моим бессменным эскортом. Путешествовать с ним оказалось сплошным удовольствием. Огромная, похожая на сухопутный корабль дорожная карета Воронцовых, запряженная шестеркой крепких лошадей, мерно покачивалась на рессорах. Внутри, на бархатных подушках, мы пили охлажденное вино, играли в карты и предавались ленивой, изматывающей летней страсти, скрытые от всего мира за плотными кожаными шторками.
Тракт до Тамбова в те времена представлял собой пыльную, извилистую ленту, прорезающую бескрайние, глухие леса.
На пятый день пути жара немного спала. Небо затянуло тяжелыми, лиловыми тучами, предвещающими летнюю грозу. Мы ехали сквозь густой, темный бор. Деревья подступали к самой дороге, смыкаясь над крышей кареты мрачным зеленым сводом.
Я полулежала на сиденье, положив голову на колени Денисову. Гусар лениво перебирал мои волосы, когда наша карета внезапно дернулась с такой силой, что я едва не слетела на пол. Лошади истошно заржали, кучер грязно выругался, и экипаж резко, со скрежетом остановился.
— Какого чёг'та?! — Денисов мгновенно подобрался, вся его вальяжность испарилась в долю секунды.
Он приоткрыл шторку и выглянул наружу.
Дорогу преграждала огромная, вывороченная с корнем сосна. Но упала она туда явно не сама.
Из лесной чащи, с диким гиканьем и свистом, на дорогу выскочило около дюжины оборванных, заросших бородами мужиков. В их руках блестели топоры, тяжелые дубины и длинные ножи. Беглые каторжники или дезертиры — типичная напасть русских трактов того времени. Они безошибочно выбрали жертву: богатая карета без военной охраны казалась легкой добычей.
Один из разбойников, здоровенный детина с рассеченной губой, подскочил к козлам и с размаху ударил нашего кучера древком топора. Кучер с глухим стоном рухнул в дорожную пыль. Двое верховых лакеев попытались развернуть коней, но их мгновенно стащили на землю.
— Сидите здесь, Анна! И не высовывайтесь! — рявкнул Денисов.
В его глазах не было ни капли страха — только ледяной, радостный огонь профессионального убийцы, засидевшегося без дела. Он выхватил из ножен свою тяжелую гусарскую саблю, ударом сапога распахнул дверцу кареты и выпрыгнул прямо в гущу нападавших.
Началась бойня.
Денисов дрался страшно. Это была не изящная парижская дуэль на шпагах, а жестокая, кровавая рубка. Суворовская выучка давала о себе знать. Его сабля сверкала молнией. Первый же разбойник, сунувшийся к нему с дубиной, рухнул с разрубленным плечом. Второй лишился руки. Гусар двигался с невероятной скоростью, грассируя сквозь зубы забористые ругательства и оттесняя нападавших от кареты.
Но их было слишком много.
Пока Денисов рубил пятерых с правой стороны экипажа, трое других обошли карету слева. Я услышала, как дернулась ручка моей дверцы. В окно заглянула грязная, оскаленная рожа, предвкушающая легкую наживу и насилие.
Любая барышня девятнадцатого века на моем месте должна была бы завизжать и упасть в обморок. Но мой инстинкт выживания, закаленный годами интриг и холодным расчетом, сработал безотказно. Паники не было. Была только звенящая, математическая ясность.
Я резко откинулась назад, потянувшись к рундуку под сиденьем. Там, в бархатном ящике, лежал дорожный подарок покойного мужа — пара превосходных английских седельных пистолетов работы Мэнтона, всегда заряженных и готовых к бою.
Дверца кареты с треском распахнулась. Разбойник с победным рыком рванулся внутрь, протягивая грязные лапы к моему платью.
Я не стала кричать. Я просто подняла тяжелый пистолет, взвела курок и, не дрогнув ни единым мускулом, всадила пулю ему прямо в грудь с расстояния полуметра.
Оглушительный грохот выстрела разорвал лесную тишину. Карету заволокло едким сизым дымом пороха. Мужик отлетел назад, словно тряпичная кукла, и рухнул в придорожную траву.
Второй нападавший, опешив от такого поворота, на секунду замер в проеме дверцы. Этого времени мне хватило, чтобы отбросить пустой пистолет, выхватить второй и нажать на спусковой крючок.
Второй выстрел снес разбойнику полчерепа.
Два пулевых попадания из кареты подействовали на остальных грабителей как ведро ледяной воды. Увидев своих мертвых главарей и окровавленного, не знающего усталости гусара, они с истошными воплями бросились врассыпную, скрываясь в лесной чаще.
На тракте повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь хрипом раненых лошадей и стонами нашего кучера.
Денисов, тяжело дыша, стряхнул кровь с клинка и бросился к моей распахнутой дверце. Его лицо было забрызгано чужой кровью, глаза расширены от первобытного ужаса за мою жизнь. Он ожидал увидеть свою нежную графиню в луже крови или бьющейся в истерике.
Вместо этого он увидел меня.
Я сидела на бархатных подушках, абсолютно прямая и спокойная. В моей правой руке всё еще дымился ствол второго пистолета. Я хладнокровно сдула сизый дымок с курка и перевела свой взгляд на потрясенного гусара.
— Вы не ранены, Вася? — ровно поинтересовалась я, словно мы только что выпили чаю, а не отбили разбойничье нападение.
Денисов остолбенел. Он посмотрел на два трупа у подножки кареты, затем снова на меня. Его сабля со звоном выпала из ослабевших пальцев.
— Пг'оклятье... — хрипло выдохнул он. — Анна... Вы... Вы сами их уложили? Без единого кг'ика?
— Я предпочитаю кричать по другим поводам, полковник, — я невозмутимо опустила пистолет в ящик. — К тому же, я ненавижу, когда мне портят путешествие.
То, что произошло дальше, не поддавалось никакому логическому описанию.
В глазах Денисова шок мгновенно сменился таким диким, первобытным, обжигающим восхищением, какого я не видела ни у одного мужчины. Для него, боевого офицера, женщина, способная хладнокровно