На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
— А я ведь заплатила за нее как за итальянца, — я усмехнулась, вставая рядом с ним. — А что скажешь про этот натюрморт?
Мы медленно пошли вдоль картин. С каждым шагом, с каждой фразой, произнесенной на певучем неаполитанском диалекте, ледяная корка, сковавшая душу этого изломанного человека, давала трещину. Он забыл про свой помятый вид, забыл про изувеченную руку.
Мы говорили о технике лессировки, о теплых тенях Караваджо, о том, как южное солнце меняет восприятие перспективы. Я намеренно делала ошибки в суждениях, заставляя его спорить со мной. И он спорил! В его глазах, еще час назад мертвых и потухших, зажегся тот самый фанатичный, яркий огонь истинного художника.
— Ti ricordi il cielo di Napoli, Paolo? (Помнишь небо Неаполя, Паоло?) — тихо спросила я, когда мы остановились перед чудесным, пронизанным солнцем пейзажем.
Павел замер. Его левая рука, которой он только что увлеченно показывал мне направление мазков, медленно опустилась.
— Me lo ricordo ogni giorno (Я помню его каждый день), — прошептал он. — Я думал, что вместе с правой рукой я потерял и это небо. Я думал, что умер там, в подвалах кардинала.
Он повернулся ко мне. По его обветренному, заросшему лицу катились беззвучные слезы. Это были слезы не жалости к себе, а невероятного, колоссального облегчения. Лед тронулся.
— Твоя рука сломана, Паша. Но твои глаза, твое сердце и твой дар — целы, — я достала кружевной платок и вложила в его левую ладонь. — Ты не можешь писать сам. Но ты можешь стать хранителем. Ты будешь отличать истинное искусство от фальшивки. Ты будешь ездить по Европе, покупать для меня картины, оформлять залы. Ты станешь моими глазами, Павел.
Он сжал платок в руке, судорожно выдыхая, словно человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность.
— Я не подведу вас, матушка Анна Николаевна, — по-русски, срывающимся от рыданий голосом произнес он, опускаясь передо мной на одно колено и прижимаясь лбом к моей руке. — Клянусь, я больше капли в рот не возьму. Вы мне сегодня... вы мне вторую жизнь подарили.
Я мягко погладила его по всклокоченным волосам.
глава пятнадцатая
Глава 15. Триумф Пиковой дамы и зависть Зимнего дворца
Канделябры и люстры Зимнего дворца горели так ярко, что казалось, будто петербургская ночь отступила, признав свое поражение перед блеском Российской Империи.
Шел февраль тысяча восемьсот второго года. Сезон зимних балов достигал своего апогея, и сегодняшний грандиозный прием у Государя Императора собрал весь цвет столицы.
Я стояла у высоких зеркальных дверей Иорданской галереи, небрежно обмахиваясь веером из черных страусиных перьев. На мне было платье из тяжелого, как жидкий металл, серебристо-угольного шелка. Никаких легкомысленных девичьих рюшей и пастельных тонов — только строгий ампир, подчеркивающий безупречную осанку. На моей шее, ловя отблески тысяч свечей, ледяным пламенем переливалось знаменитое воронцовское колье.
Но главным моим украшением в этот вечер были не бриллианты.
Мою правую руку уверенно, по-хозяйски держал ротмистрВасилий Денисов.
Среди изнеженных столичных франтов, затянутых в узкие фраки и пахнущих розовой водой, мой гусар выглядел как породистый, опасный степной волк, случайно забредший на выставку комнатных болонок. Его красный доломан, расшитый золотыми шнурами, сидел на широких плечах как влитой. На груди тускло поблескивали кресты за суворовские кампании. Шрам на скуле придавал его мужественному лицу хищное, пиратское очарование, а в черных глазах плясали откровенно насмешливые черти.
Мы медленно шли сквозь анфиладу залов, и толпа расступалась перед нами, словно воды Мертвого моря.
Я физически ощущала, как нам вслед летят сотни взглядов. Спина горела от шепотков.
— Вы только посмотг'ите на них, Анна, — негромко, чуть грассируя, произнес Денисов, склонившись к моему уху. Его горячее дыхание коснулось моей кожи, вызвав приятную дрожь. — Эти куг'ицы сейчас лопнут от злости.
Я слегка повернула голову и окинула взглядом стайку великосветских дам, стоявших у колонны. Заметив мой взгляд, они судорожно прикрылись веерами, но их глаза полыхали такой жгучей, неприкрытой завистью, что ею можно было отапливать дворец.
Их можно было понять. Денисов был мечтой: настоящий герой, лихой рубака, мужчина первобытной, магнетической силы. И этот дикий зверь, отвергавший самых блестящих красавиц двора, теперь послушно и преданно шел рядом со мной, не сводя с меня голодных, обожающих глаз.
Но зависть дам мешалась с совершенно иным чувством. Со страхом.
Мистический флер, которым я окружила себя прошлой осенью, к концу зимы приобрел масштабы городской легенды.
«Говорят, ей идет пятый десяток, а посмотрите на ее кожу! Ни единой морщинки! — долетел до меня напряженный шепот старой княгини Трубецкой. — Это всё чернокнижник Калиостро! Она выпила его эликсир!»
«А вы слышали, как она на прошлой неделе обыграла в штосс графа Толстого? — вторил ей чей-то бас. — Она знает три тайные карты! Она Пиковая дама во плоти, Господи прости... С ней опасно садиться за один стол!»
Я слушала эти перешептывания, и на моих губах играла тонкая, покровительственная улыбка. Пиковая дама. Что ж, Александр Сергеевич Пушкин еще даже не научился ходить, а его будущий сюжет уже жил в петербургских гостиных. И мне эта роль чертовски нравилась. Этот мистический страх был моей лучшей броней. Никто не смел плести против меня интриги, боясь навлечь на себя мое «проклятие». Никто не смел напоминать о моем возрасте.
Внезапно толпа впереди притихла. Оркестр заиграл тише.
По залу, окруженный небольшой свитой, шел Император Александр I. Молодой, высокий, ослепительно красивый монарх приветливо кивал придворным, раздавая милостивые улыбки.
Наши взгляды встретились.
Александр остановился. Свита замерла в почтительном отдалении. Я увидела, как дрогнули уголки губ Императора. В его голубых глазах не было монаршей снисходительности. Там был страх — тот самый животный, суеверный ужас, который я поселила в нем во время нашей тайной аудиенции, предсказав Аустерлиц, пожар Москвы и его собственную таинственную смерть.
Для него я была живым оракулом. Немезидой, знающей его самую страшную тайну.
Император Всероссийский, повелитель миллионов жизней, медленно, едва заметно склонил голову в знак глубокого, личного почтения.
Я ответила ему идеальным, плавным реверансом, полным холодного достоинства. Денисов рядом со мной четко щелкнул шпорами, отдавая честь.
Когда Государь проследовал дальше, по залу пронесся коллективный, потрясенный вздох. То, что Император лично выделил меня таким поклоном, окончательно закрепило мой статус неприкасаемой. Я была выше любых фрейлин, выше статс-дам. Я была самостоятельной политической и мистической силой Империи.
— Мне становится стг'ашно, г'афиня, — усмехнулся Василий, когда мы вышли из душной залы на прохладный балкон, выходящий на замерзшую Неву. — Вы держите на коротком поводке не только меня, но и самого Госудаг'я.
Я повернулась к своему гусару. В свете луны