Человек из Субуры - Дмитрий Чайка
— Я сыграю на вашем свадебном пире, — пообещал Марк, и Децима порозовела.
Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.
Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура — инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…
— Эй, чего задумался? — спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.
— Да так, — Марк внезапно ожил. — Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.
Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.
— Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…
Глава 7
Марк смотрел на новую печь и одобрительно качал головой. А уж его компаньон Курций и вовсе ходил рядом с ней, словно голодный кот вокруг свежей рыбы. Он гладил ее трясущимися руками, а в глазах стояли слезы. Печь для мастера — основа жизни и центр мироздания.
— Заново учиться надо, — сказал, наконец, Курций. — Я, Марк, пару дней урок сдавать не смогу. Нужно к новой печи приспособиться.
— Верно говоришь, хозяин, — одобрительно кивнул мастер Октус. — Она совсем по-другому жар держит, греется не так, как прежняя. Да и больше намного. К ней заново привыкать нужно.
— Мы тебе поможем, — кивнул Марк. — Часть урока Децима за тебя сдаст, часть мой отец. Потом вернешь.
Да, печь получилась на загляденье. Низкий купол диаметром в два с половиной метра держал жар куда дольше прежнего. Стены сделали толще, засыпав их битым кирпичом и глиной. А уж базальтовый под, ровный как зеркало, вызвал у Курция почти религиозный восторг. Он лег на него и только что не целовал холодный еще камень. Тощий, желчный мужик буквально расцвел, видя этакую красоту.
— Дымоход хорош, — сказал Курций. — Захотел, прибавил тягу, захотел — убавил. Тебя, Октус, на куски разорвут мастера. В очередь выстроятся.
— Правильно сказал, — каркнул кто-то у входа. — На куски разорвем.
Марк знал этого человека. Это Приск, печник из коллегии. Глаза мастера сверкали молниями, а лицо перекосило от ненависти. Натруженные руки сжимались в кулаки.
— Не стыдно вам? — выплюнул печник, упрямо выставив вперед бороду. — Чужаки за еду работать готовы. А мы? Нам-то как быть? К кому за налогом придут? К ним? Да их на этом свете вообще нет! Они беглецы! Между небом и землей живут.
— А ты расценки снижай, жадина! — подбоченился Курций, и Марк сплюнул от досады. Если и можно было сделать большую глупость, то он даже не знал какую.
Через секунду на полу пекарни катался рычащий комок из двух тел. Печник не вынес оскорбления и бросился в атаку, от души приложив субтильному Курцию в скулу. Мастера охаживали друг друга тумаками, Октус спрятался от греха подальше, а Марк попытался растащить их в стороны.
— Ну все! Все! — орал он. — Разошлись! Приск, угомонись! Он, не подумавши, сказал.
— Не подумавши, да…
Мастер-печник сел на лавку, бессильно опустив плечи. Курций налил вина, сунул ему в руку кубок и смущенно замолчал. Они ведь с рождения знакомы. И отцы их знакомы были, и деды… Приск от роду печник, и никаким другим делом заниматься не может. Получается, Марк и Курций ограбили его, отдав работу чужаку.
— Прости, дружище, — неловко сказал Курций. — Марк печь заказал. Он у меня половину выкупает. А печь в зачет платежа пошла. Сам ведь знаешь, лишних денег ни у кого нет.
— Знаю, — хмуро ответил печник, хлюпнув подбитым носом. — Но мне от того не легче. Чужаки все заполонили. Печники, каменщики, углежоги волками воют. Все расценки порушили. Уж и жаловались на них префекту, а все без толку. Дешевле дешевого только ворованное. Грех тебе, Марк! Хлеб у моих детей отнимаешь.
— Следующий заказ твой, Приск, — Марк виновато опустил голову. — Не хотел тебя обидеть. Богом клянусь!
— Я кладу печи, — с потерянным видом произнес Приск. — Мой отец их клал и дед, и прадед. А мои дети, наверное, будут милостыню просить. Смотри, парень, — Приск поднялся, поставив на стол нетронутый кубок. — Ты обещал. Бог накажет, если обманешь.
— А нам что делать? — из глубины пекарни вышел Октус. — Моим детям есть не нужно? Они чем виноваты?
— Да не знаю я! Делайте что хотите! — рыкнул Марк и в расстройстве вышел на улицу. — Курций, два дня у тебя! Ставь пробные хлеба! Не теряй времени!
Марк зашагал по улице в бессильной злобе. Ну не знал он, как поступить! Не знал! И тех понять можно, и этих. Ты мастер коллегии? Будь любезен, делай то же самое, что твой отец. Не нарушай установленный императорами порядок вещей. Нет работы? Твои проблемы, но налог заплати. Налоги — это святое…
— Тебя завтра Либерий видеть хочет, — сказал Тит, когда сын переступил порог.
— Не тебя? — переспросил Марк, но отец лишь покачал головой. Магистр хотел видеть именно его сына.
* * *
Либерий гонял в пальцах четки, которые подарил ему Марк. Хорошая штука, успокаивает. Судя по скорости, с которой щелкали костяшки, спокойствием в коллеги и не пахнет. Толстячок задумчив и смотрит мимо, пока Марк почтительно вытянулся перед ним. Выцветшие фрески на стене изображали то ли радостных крестьян на сборе урожая, то ли битву Сципиона с Ганнибалом, то ли дельфинов, плещущихся в море. Это служило предметом споров уже не первое столетие, но подновить росписи никому и в голову не пришло. Высокое искусство из жизни простых людей уходило безвозвратно, перемещаясь в храмы божьи. Наконец, Либерий прокашлялся и произнес.
— Тут такое дело, парень. Приказано давить тебя. Большими людьми приказано. И как поступить, я не знаю. Мы с тобой вместе теперь. Ты не подводишь, хлеб вовремя сдаешь. Правда, история эта с Еливферием…
— Да меня даже в Риме не было! — возмутился Марк, но Либерий отмахнулся.
— Не