Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Смотрели и свои, из Гаваа, — те, кто знал его вчера и третьего дня. Что это с сыном Киса, спрашивали они друг друга. Неужели и Саул во пророках? Кто-то ответил вопросом: а кто ему отец? Кто спросил, отрок не разглядел; засмеялись все. У пророков отцов не спрашивают: их дело не переходит от отца к сыну, как у нас облачение. С того холма это пошло в поговорку. Я слышал её у колодцев, в воротах, от детей и на сороковой раз бросил считать.
Кончив пророчествовать, он поднялся к себе, в Гаваа. Дома его встретил родич и спросил, где они пропадали. Искали ослиц, ответил Саул, не нашли и пошли к Самуилу. Родич спросил, что сказал Самуил. Что ослицы нашлись, ответил Саул. О царстве — ни слова. Волосы у него ещё блестели от масла; отрок это видел и тоже промолчал. Молчать Самуил не велел, я у него спрашивал. Саул смолчал сам, и это я ему зачту.
Потом Самуил созвал народ в Массифу, к Господу. Ковчега туда не несли: он стоял в Кариафиариме, в доме Аминадава, и за ним никто не приходил. Пред Господом в тот день стояли так, как ещё можно было стоять, — перед наперсником.
Наперсник был на мне: в дорогу его давно надевал я. Отец говорил, что до Массифы ему больше не дойти, — и дошёл: до подъёма его везли на осле, подъём он одолел сам. У ворот он развязал шнуры, которые завязывал я, и затянул их у меня на спине заново, туже. Чин оставался на нём, сгиб был мой: пальцы у отца к тому году не слушались, а сгиб открывают одной рукой и быстро. Весь день он простоял рядом, на шаг позади, опираясь на посох; я дважды подкатывал ему камень, и дважды он его не заметил.
Ефод Шатра, вторую половину, принёс из Силома старший из дома Илия. Он стоял в нём подле Самуила, с открытыми ладонями, и повторял вслух каждый вопрос. С того дня, как вынесли Ковчег, половины носят два дома, и на одного человека их не надевает никто. В Массифе между ними было три шага. Хватило и так.
Самуил начал не с царя, а с Египта. Говорил он от Господа, как говорит посланник: Я вывел вас оттуда, Я вытаскивал вас из-под фараона и из-под всех царей, что вас давили, — а вы сегодня от Меня отказались и просите царя. Потом велел стать перед Господом по коленам и по родам. Из царей в тот день первым был назван фараон, и назван как тот, от кого уводят.
Колена подходили по одному, от Рувима, в том порядке, в каком их звали в Массифу: впереди князь, за ним главы родов. Каждое проходило мимо меня, и сгиб молчал. Вениамин, младший, подошёл последним — и в сгибе встал свет. Явление показало, Истина подтвердила. Потом роды Вениамина, по одному; свет встал на роде Маттари. Потом мужи Маттари, главы дворов: прошло их тридцать восемь, я считал, и ни на одном свет не встал. Самуил велел спросить имя. Я вынул и назвал вслух то, что вышло: Саул, сын Киса. Среди прошедших его не было.
Вынимал я, своей рукой. Кто знает, что я Саула не любил, пусть знает и это.
Его искали и не нашли. Самуил спросил ещё: придёт ли он сюда? Ответ вышел в два слова: в обозе. Спрашивали, придёт ли, — ответили, где. Когда я сказал это вслух, первыми засмеялись люди Маттари, за ними все. Я не смеялся — в наперснике не смеются, — но записал, что смеялись.
К обозу побежали и вывели его из-за мешков. Поставили среди народа, в двух шагах от меня. Я ростом не мал, а смотрел ему в бороду: выше всех на голову — это не песня, я стоял рядом. Смотрите, кого выбрал Господь, сказал Самуил, — такого среди вас нет. Народ узнал его и закричал: да живёт царь! Кричали передние; задние подхватили, не видя кого. На краю Армафема было сказано «начальник». В Массифе народ крикнул «царь». Из двух знаков они выбрали первый и выбрали сами.
Потом Самуил сказал народу право царя — те же девятнадцать вещей, что в Армафеме; я считал второй раз. Записал он его на коже, и кожу дал я: при жребии у Хранителя всегда с собой чистая, записать вышедшее. Козья, выделанная, в локоть шириной. Самуил писал сам, сидя на камне, с кожей на коленях. Когда он дописал право, я достал из-за пояса черепок — тот, что он вернул мне в Армафеме со словом «пригодится». Самуил прочёл его, как в первый раз, и вписал строку последней, под правом: чего царю не умножать и что читать во все дни. Черепок вернул мне и сказал: пригодилось.
Народ он отпустил, и расходились до темноты. Нашлись и негодные — иных я знал в лицо. Этот, что ли, нас спасёт? — сказали они вслух, у самого обоза, и даров ему не принесли. Саул стоял у обоза и слышал; я видел, что слышал. Потом он ушёл в Гаваа, и с ним пошли крепкие мужи — те, чьих сердец, как у нас говорят, коснулся Господь. Как коснулся, я не видел. Видел, что пошли без зова и с тем, что было при них.
Вечером у огня Самуил рассказал мне про масло; сосуд лежал между нами на камне, пустой. Я спросил: масло было тайно, при одном отроке, а жребий — при всём Израиле; зачем то и другое? Народ должен взять его сам, сказал Самуил. Больше он не сказал ничего и лёг.
Я долго не ложился. Наперсник лежал у меня на коленях, ладонь — на сгибе. В Уре имя царю давал бог, сверху и первым, и народа не спрашивали. Здесь бог не вышел. Имя вышло вот из этого сгиба — из прибора, который Командование оставило нам, когда ещё ходило с нами, — и вынула его рука человека, который царя не хотел. Народ взял его сам. Из обоза.
Колено Самуилу назвали раньше, в воротах Армафема, — человек в сером плаще; я узнал