Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

в темноте, я услышал три крика с трёх сторон, почти разом, — это отряды вошли в стан, — а потом общий гул, который не кончался, пока не разогрелся день. Что было внутри, знаю от вернувшихся. Сынов Аммона били до жары; уцелевшие разбежались, и не осталось из них двоих вместе — так говорили все, одними и теми же словами. Числа убитых мне не назвал никто, и я его не пишу.

Когда солнце стало греть — в тот самый час, который им назвали, — открылись ворота Иависа. Мужи Иависа шли к Самуилу, и я, сам того не желая, смотрел каждому в лицо. У всех было по два глаза. Знаю, что это глупый счёт. Я его вёл.

К полудню народ пришёл к Самуилу с другим счётом: где те, кто говорил, что Саулу над нами не царствовать? Отдай их, и мы их убьём. Тех, о ком спрашивали, я знал в лицо: в Массифе они спрашивали, этот ли нас спасёт, и ушли без даров. Иные стояли тут же, в толпе, и не прятались — прятаться было некуда.

Смотрели на Самуила, а голос подал Саул: сегодня не умрёт никто, сегодня Господь спас Израиль. Самуил промолчал, и молчание его было согласием. Я Саула не люблю и потому ставлю его слова целиком, не убавив ни одного: ответ был верный, и дал его он.

Тогда Самуил сказал: пойдём в Галгалы и обновим там царство.

Слово «обновим» я знал раньше, чем услышал от него, — от табличек из Ура. В ларе под списком царей лежит одна поменьше, с отбитым углом: когда город колеблется, жрец снимает с царя венец, берёт из его руки посох и кладёт перед образом бога, как они лежали когда-то перед Ану, на Нибиру, и царь стоит без них, пока их не вернут. Так делали в городах, от которых Ануннаки уже отходили: бога в доме часто не было, а венец всё равно клали перед его образом и ждали. Обновляют не то, что стоит крепко. Наше царство к тому дню не стояло вовсе: после Массифы царь вернулся к отцовским волам, а волов этих больше не было.

Из-под Иависа Самуил отпустил меня к отцу, в Кариафиарим, — отнести палку и записанное и сказать, где будут обновлять царство. Войско пошло вниз по реке, я — через брод и на гребень. Отец выслушал про кости и про палку и велел класть оба счёта в связку рядом. Я так и думал.

В ту же ночь меня разбудил Елеазар, сын Аминадава, что стережёт Ковчег: у колодца под холмом спрашивают Хранителя. Хранитель — тот, на ком наперсник. Наперсник лежал у отцовского изголовья, отец спал, и будить его я не стал. Ночь была сухая, чистая до края неба, какие бывают в жатву, когда на токах спят у ворохов, не укрываясь. У колодца, того, что не мутнеет летом, стоял человек в сером плаще. Он сказал: через пять дней. С моря. Потом повторил медленнее — они всегда говорят с Хранителями так, чтобы те не ошиблись. Я повторил за ним вслух, как повторяют счёт. Посланник кивнул и ушёл вверх, к гребням, не дожидаясь, спрошу ли я ещё.

Я поднялся на холм и пересчитал огни постов Командования. Пять. Западного, над дорогой к морю, нет с года Массифы, и в ту сторону я смотрел дольше, чем в другие, пока не озяб: оттуда мне обещали грозу.

Утром я сказал отцу. Он спросил только, повторил ли тот дважды. Повторил. Отцу в Массифе дали день и час. Мне дали день и ветер. В Галгалы отец не пошёл: он был стар, а Ковчег на чужом пороге одного не оставляют.

Я пришёл в Галгалы к вечеру второго дня и передал Самуилу всё как есть. Скажу и то, чем не горжусь. Передавая, я думал не о народе, а о Массифе: отец записал, что там Самуил знал о громе заранее и не сказал о нём народу ни слова — гром говорил сам. Мне хотелось видеть, промолчит ли он и теперь. Самуил выслушал стоя и не спросил ничего.

Назавтра у круга двенадцати камней он помазал Саула во второй раз — теперь при всём народе, перед Господом. Первый раз был на краю Армафема, из глиняного сосуда, без свидетелей. Приносили жертвы и мирные жертвы, дым стоял над кругом до темноты, мужи Иависа теснились ближе всех к камням. Самуил в тот день веселился, как все, и я смотрел на него дольше, чем на царя: таким я видел его редко. Ковчега в Галгалах не было. Царство обновляли без него, и об этом не спросил никто.

На пятый день после колодца, в жатву пшеницы, Самуил говорил со всем Израилем. Он встал на пригорке у восточного края круга, так что река была у него за спиной, а народ стоял перед ним, спиной к горам. Саул стоял внизу, у его правой руки, и головой приходился почти вровень с ним.

Начал Самуил с себя. Царь у вас есть, а я стар и сяду; сыновья мои с вами — Иоиль и Авия стояли в первом ряду, и он показал на них рукой, и только. Скажите против меня перед Господом и перед Его помазанником: чьего телёнка я взял? Чьего осла? С кого взял выкуп?

Телёнка и осла я узнал сразу: по праву царя, которое он читал в Армафеме и записал в Массифе, лучших волов и ослов царь заберёт на свои работы. Самуил спрашивал о том, что возьмёт царь, и спрашивал, пока царь стоял у его правой руки.

Было так тихо, что слышно было, как у шатров переступают привязанные ослы. Ему ответили, что ничего и ни у кого он не взял. Свидетель тому Господь, сказал Самуил, и свидетель Его помазанник. Свидетель, ответили разом, одним словом, как отвечают на смотре. Саул молчал: свидетелем его назвали, а спросить забыли.

Потом Самуил прошёл по памяти от Египта до этого дня. Годов он не называл — называл руки: кто нас держал и кто вынимал. Держали Сисара, военачальник царя Асора, иноплеменники, царь Моава. Вынимали Моисей и Аарон, потом Иероваал, Варак, Иеффай. Последним в этом ряду он поставил себя и не сбавил голоса, будто его уже можно было называть с теми, кто в земле.

Вы просили царя дважды, сказал он: когда я постарел — и когда на вас пошёл Наас, а вы решили, что без царя не отбиться, хотя царь у