Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Я замолчал и устремил свой взгляд на митрополита, будучи уверенным, что он в этот момент начал перебирать кандидатов на сидение в этом приказе.
— Почему твой отец решил наказать брата своей жены, я знаю, но это была клевета, — митрополит замолчал и его руки просто впились в посох, который он держал. — Князь Иван Андреевич Можайский, тяжко болел и думая, что преставиться, призвал владыку. И признался, что оклеветал князя Василия. А когда счастливо исцелился, то опять призвал его и сказал, что тот волен с этим признанием делать что пожелает.
Митрополит посмотрел на меня так, что мне показалось что его взгляд буквально буравит меня и я с трудом удержался не сделать жест, как бы откидывающий его.
— Я намедни разговаривал с князем Василием, и скажу тебе, государь, вот что. В его верности можешь не сомневаться. Он мне сказал, что грешен перед твоим отцом и тобой. Я твоему отцу сказал об этом, он только вздохнул, — митрополит тоже горестно вздохнул и добавил. — Не опасайся, государь, твой дядя тебе не изменит.
Слова митрополита оказались той каплей переполнившей чашу и я окончательно решил поставить князя Василия на Стрелецкий приказ.
— Отче, хочу я сделать боярство наследным, а не чином.
— Это как? — удивился митрополит.
— Есть у меня сейчас казначей Ховрин. Он боярин, которое получил от отца. А сын его уже боярином не будет, пока он от меня его не получит. А я хочу давать боярство наследное, то есть сын боярина будет боярином сразу же в момент появления на свет. И всё. Боярство не будет подразумевать ни какого чина или места в приказе или наместником.
— Это будет как те же римские патриции, — подобная аналогия не приходила мне в голову и я с ней сразу же согласился.
— Да, отче, именно так. Боярство будет честью рода, признанием заслуг.
Митрополит в задумчивости погладил навершие своего посоха, который был почти точной копией знаменитого посоха митрополита Петра, главным отличием было отсутствие надписи в навершии.
— И это как ты назвал его, наследуемое боярство, не будет давать ни чина ни места, — задумчиво молвил митрополит и погладил навершие своего посоха. — Только честь рода, как служилые князья. А кто будет наследовать боярство?
— Старший сын будет зваться боярином, а остальные детьми боярскими такими-то. За заслуги будет милость зваться боярами и другим сыновьям. А тех кто служит мне уже как бы по наследству, называть служилыми людьми по отечеству, — то, что я сейчас рассказывал митрополиту была конструкция придуманная мною вчера вечером в разговоре с Марьей перед сном.
Она чем-то напоминала дворянство, появившееся в моей первой истории позднее и надеюсь что когда оно появится вытеснит мою во многом искусственную и какую-то кривую конструкцию, которой мне она казалась.
— Князь, боярин и сын боярский таковым становится по своему рождения о чем есть записи в писцовых и церковных записных книгах, а служилый по отечеству должен подавать мне челобитную если хотя бы его отец уже служил даже просто по прибору.
— А всех их как будешь называть? — митрополит оставил в покое свой посох, отставив его в сторону.
Служка владыки, готовый к действию в любую секунду, тут же подскочил и принял в свои руки символ церковной власти на Руси. Сделал это он очень бережно и с должным уважением к нему. Сразу же была видно его вышколенность.
— Просто служилые, — как их всех называть мы с Марьей так и не решили, жена предлагала его именно таким, но я сомневался. А вот сейчас согласился с ней.
— А ежели кто их князей или бояр служить не пожелает? Вотчина есть, доход с неё идет, зачем служить, — митрополит поправил на груди свою обшитую жемчугом панагию с Голгофским крестом в центре.
Мне всегда очень хотелось попросить митрополита дать её мне для подробного рассмотрения. Панагия как устойчивый атрибут архиерейского облачения ещё не была общепринятой, и конкретно митрополита Ионы к 20-му веку не сохранилась. И у меня был чисто профессиональный интерес: соответствует ли она более поздним описаниям, которые я читал.
— А ежели кто служить не будет желать, так тех буду лишать вотчин и титулов и накладывать на них на два года вдвойне черносошное тягло. А если не образумится, то лишать звания и достоинства служилого человека по отечеству и записывать его в черносошное крестьянство и до смерти назначать ему двойное тягло.
— Суров ты, государь, — покачал головой митрополит. Он уже иногда носил в отличии от всех других белый клобук, который войдет в облачение всех московских митрополитов позднее. Сейчас его постоянно носит только новгородский архиепископ.
— Иначе нельзя, отче, — я почувствовал как мои непроизвольно жестко сжались. — Вожжи нельзя ослаблять, только дай слабину, сразу же жрать начнут, без соли не прожевывая.
— Ты, Иване, говоришь так будто бы хорошо знаешь и помнишь что было когда твоего отца ослепили. А ты ведь тогда совсем маленьким был, — в голосе митрополита прозвучала горечь хорошо мне понятная. Он не может забыть как Шемяка с ним обошелся с ним в те времена.
— Мне, отче, был седьмой год, поэтому все хорошо запомнил. А что нет, так есть кому рассказать.
МИтрополит повернулся к своему служке, тот подскочил и подал ему посох.
— Устал я, государь. Ты уж прости меня старого, отдыхать мне сегодня пора, — митрополит начал вставать и было видно, что он действительно устал.
Я жестом показал всяким прислуживающим нам за столом выйти. Когда мы остались одни, Марья иронично улыбнулась.
— Владыка был немного растерян. Не привычно ему что Великая Княгиня трапезничает с ним и с тобою в обычный день, а не на приеме каких-нибудь послов. А ты, Иване, что насчет двора и казны своей