Храм - Клод Опусов Старший
Царица Савы услышала имя Соломона и имя Господа. Имя Соломона ходит с караванами, как ходит имя всякого царя, у которого много золота. Имя Господа пошло по тем же дорогам с той осени, когда над холмом семь дней стояла колесница — днём облаком, ночью огнём, — а караван видит огонь на гребне издалека. На нашем языке имя и шем — одно слово; у горы Господин Командования сказал: где Я нареку Моё имя, там опустится Мой шем. На её языке, как оказалось, слово тоже одно. Пришла она испытать царя загадками.
Сила с ней была очень большая. Я вышел на дорогу, как выбегал мальчишкой к колесницам Адраазара; бегуну это простительно и в мои годы. Верблюды поднимались от Енрогеля, гружённые благовониями, золотом и дорогим камнем, и у каждого на шее висел золотой полумесяц рогами вниз. Полумесяц — серп Нанны, бога Луны: ему служил в Уре и Харране Фарра, а на юге, у ладанных деревьев, — род Иараха, «месяца», так в списке табличек Энки. Считать верблюдов я бросил, когда передние уже стояли у ворот, а задние ещё пили у источника.
Говорила она с царём обо всём, что было у неё на сердце, и царь разобрал ей всё: не осталось слова, на которое он бы не ответил. Так говорили во дворе. Загадок её не записали ни писцы, ни мы. Я знаю одну — ту, что она задала во дворе Дома, при мне.
Царь привёл её вечером, к своему всесожжению. Ветер шёл с моря и рвал на людях плащи. Азария, мой сын, стоял у дверей Дома в наперснике; я — у медного столпа, где стою теперь всякий вечер. Царица остановилась там, где останавливаются чужие, подняла голову и долго смотрела на небо над Домом. Небо было пустое и светлое: над Домом с восьмого дня праздника не видно ничего, ночью — только огонь поста. Потом она спросила царя — громко, по-нашему, с южным выговором: я пришла на имя; где оно стоит? В день освящения царь просил и о чужестранце, который придёт ради имени. Чужестранец пришёл, и это была женщина. Царь ответил ей тем, что говорил тогда у жертвенника: небо и небо небес не вмещают Его, а имени Его — быть здесь.
Тут подняли на жертвенник вечернее всесожжение. Внизу ветер клонил к востоку дым от каждого очага в городе; с жертвенника дым пошёл вверх прямо, ровным столбом. Так он шёл с гумна Орны в тот вечер, когда я донёс до края тока угли в медном горшке. Царица смотрела на дым, пока не вышла из себя: так потом сказали её люди, и я пишу их словами, — у нас сказали бы «обмерла». Женщины подхватили её под руки. Придя в себя, она сказала царю, что правдиво было слово, которое она слышала о нём в своей земле: она не верила, пока не увидела своими глазами, и ей не рассказали и половины. Благословен Господь, Бог твой, сказала она, что поставил тебя над Израилем творить суд в правде. Суд и правда — слова Шинара: так в табличках из Ура говорят о царе, которого поставил бог, а правду, говорят там, даёт Шамаш.
Ночью она стояла с царём на кровле его дома. Это я знаю от виночерпия царя: он стоял за ними с кувшином. Над холмом горел огонь поста — ровный, тот, что при Давиде мигал тридцать четыре осени. Царица спросила, что это за огонь и сколько их у него. Царь ответил о Доме и об имени, и ответил хорошо, говорит виночерпий. Числа в ответе не было: числа у царя нет. Счёт ведём мы, со стены, каждую осень. Нас не спросили — ни она, ни он.
Прощаясь, в притворе престолов, она сказала: блаженны жёны твои, блаженны рабы твои, что всегда стоят перед тобой и слушают твою мудрость. Эту строку записали писцы царя; у них своя память, и я кладу их строку как есть. Жёны, сказала она, а не люди: чужая царица смотрела на царский дом глазами женщины. Что видно этими глазами, скажу в следующей табличке.
Она отдала царю сто двадцать талантов золота, очень много благовоний и дорогой камень; столько благовоний в Иерусалим больше не приходило. Царь дал ей всё, чего она хотела и что просила, сверх того, что дал своей рукой, и она ушла в свою землю со всеми своими людьми. Полумесяцы ушли на юг той же дорогой, что пришли.
Золота к царю приходило в один год шестьсот шестьдесят шесть талантов — не считая дани, купцов, царей за рекой и наместников земли. Число пишу, как оно стоит у писцов. Царь отковал триста золотых щитов и повесил их в доме леса Ливанского. Чаши для питья у него золотые, умывальницы золотые; серебро в его дни не считали. Наш дом серебро считает: выкуп, отвешенный у Синая, и теперь в навершиях старого Шатра, а Шатёр подняли в Дом.
Сделал царь и престол — большой, из слоновой кости, обложенный чистым золотом. К престолу шесть ступеней, позади — головы тельцов, по обе стороны сиденья — ручки, у ручек стоят два льва, а на ступенях ещё двенадцать, по шесть с каждой стороны. Такого, пишут писцы, не было ни в одном царстве. В нашем ларе, рядом с табличками дома Фарры, такое есть. Вечером я достал оттуда каменный валик из Шинара и прокатил по сырой глине. На глине сидит бог на престоле со ступенями, у ступеней — львы, позади — голова быка, и к нему за руку подводят царя. Лев — зверь Инанны, бык — Адада и отца его, Господина Командования. На этом престоле сидит царь, и к нему подводят царей.
Цари земли ехали послушать его мудрость и везли дары из года в год. Царь стал над всеми царями от реки до земли иноплеменников и до пределов Египта. Золото и серебро лежали в Иерусалиме, как камни, а кедров стало, как сикоморов в низине.
Коней у царя было четыре тысячи кобылиц для колесниц и двенадцать тысяч всадников — в городах колесниц и при нём в Иерусалиме. Мальчиком я бежал рядом с последней колесницей Адраазара до самой Акры и всю ту зиму объявлял, что кони бегают медленнее меня; отец не спорил. Теперь стойла тянутся от Акры вниз по склону, и я больше ничего не объявляю. Коней царю выводили из Египта и из Фекуе —