Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Люди, увидев, что зажаты, полезли в землю: в пещеры, в каменные загоны для овец, в расщелины скал, в ямы, в пустые водоёмы. Другие пошли к бродам — от круга камней их видно. Иноплеменники зовут нас евреями — перешедшими; это слово из имени Евера, и из него же имя Нибиру, которую Ануннаки зовут Планетой Пересечения. В те дни перешедшие переходили назад: мимо двенадцати камней, положенных в день, когда отцы вошли, — в землю Гада и в Галаад, туда, куда год назад ходили выручать Иавис. Саул оставался в Галгалах. Кто оставался с ним, дрожал.
Срок Самуил назвал заранее, в дни масла и жребия, — о том в десятой табличке. Со слов Самуила я держал его на дощечке: жди семь дней, пока не приду, тогда скажу, что делать. Дни я резал на краю дощечки, людей — на палке. Каждое утро я становился у тропы к воде, куда спускаются все, и клал зарубку на каждую сотню. На дощечке зарубок прибавлялось, на палке — убывало. Уходили в темноте, не прощаясь, семьями и поодиночке; первыми — те, у кого кончился хлеб.
На шестую ночь я ушёл за круг камней, где темнее, и сосчитал огни постов Командования: пять. Стояли ровно, не мигая, каждый на своём гребне. Ближе, у Махемаса, горели костры иноплеменников; те мигали, как всякий костёр, и счёту не давались. Посты видели оба стана лучше, чем мы видели один. За семь дней в Галгалы не спустился ни один человек в сером плаще, и слова не было. Огни горели и молчали.
На седьмой день, к полудню, Саул велел подвести к нему скот для всесожжения и мирных жертв и вознёс сам. Самуила он больше не ждал. За наперсником в Кариафиарим он не послал ни разу — за семь дней туда можно было сходить и вернуться. Он не спросил. Он принёс.
Седьмую зарубку я вырезал на рассвете, как резал все, — за день вперёд. К полудню на дощечке стояло семь, а седьмой день прошёл только до половины. Саул смотрел на дощечку, не на солнце. Я смотрел на солнце и промолчал. Счёт этот против меня, и я его пишу.
Саул едва кончил — жир ещё трещал на огне, — когда с горной дороги спустился Самуил. Отчего в тот самый час, не знаю. С постов дорогу видно раньше, чем с земли; это всё, что я могу сказать, и это не ответ. Саул вышел ему навстречу с благословением, как встречают старшего; руки у него были в копоти. На благословение Самуил не ответил. Спросил одно: что ты сделал?
Саул отвечал долго. Доводов было четыре, и я записал все, в его порядке: не любишь человека — не смей его сокращать. Люди от него расходились. Самуил не пришёл к сроку — и тут он ткнул пальцем в мою дощечку с семью зарубками: вот свидетельство дней. Иноплеменники собрались в Махемасе. Он подумал, что они сойдут на него в Галгалы прежде, чем он умилостивит Господа, — и заставил себя. Два из этих доводов я видел сам: люди уходили, иноплеменники стояли. Третий, срок, стоял на моей дощечке, и в нём я виноват не меньше его. Четвёртый он сказал о себе, и тут я ему верю: делал он это не по охоте.
Самуил выслушал всё и сказал одно слово: безрассудно. Потом ещё несколько, тихо, так что задние переспрашивали передних: сохрани Саул то, что ему велел Господь, — царство его над Израилем стояло бы навсегда; теперь не устоит; Господь поищет себе человека по сердцу своему и поставит его над своим народом. Это первое слово против Саула. Имени в нём нет. Отпустить нас Командование отпустило, а выбирать, кто будет держать, не перестало.
Самуил повернул назад, в горы, не дождавшись вечера. Остаток поднялся за Саулом в Гаваа Вениаминову. Там Саул пересчитал своих сам: около шестисот. Я прошёл следом с палкой — вышло столько же. Первый раз его счёт и мой сошлись: малое число считать легко. Сели в Гаваа — царь, Ионафан и шестьсот — и плакали. Я видел это и пишу: он плакал, не пряча лица. За лощиной, в Махемасе, стоял их стан.
Оттуда вышли разорители — тремя отрядами. Первый ушёл к Гофере, в землю Согал; второй — к Вефорону. Третий пошёл дорогой Гаваа, той, что нависает над Гаем Савином, — под самым нашим холмом. Шестьсот смотрели на него сверху. Не вышел никто. Выходить было не с чем.
Кузнеца во всей земле Израиля нет. Иноплеменники так решили: у евреев не должно быть ни меча, ни копья. Точить ходят вниз, к ним: жатвенный нож, всякую снасть, топор, серп. Жатва в тот год стояла готовая, и брали по три сикля за зуб; топор и серп шли по той же цене.
Я платил сам. Весной, пока на холме ещё сидел Насив, я снёс вниз всё, чем в доме Аминадава жнут и копают, и свой топор в придачу: дом не наш, серпы не наши, — значит, платить мне. У межи, где кончается наша земля, стоял под навесом горн, и возле него лежали слитки: рыжие — медь с медного острова — и тёмные, железные. Кузнец провёл пальцем по краю топора и сказал: три сикля за зуб. Я спросил, сколько зубьев у топора. Он сказал: один, и тот мой. Серебро я отсчитал в ту же ладонь, что ковала им наконечники. За царя первым заплатил отрок Киса — четверть сикля. Я заплатил три, за край топора.
Пока он точил, я думал о табличках из Ура. Медь и олово там даны людям из рук Ануннаков — с мотыгой и с формой для кирпича, когда спускали царство. Железа среди даров нет: железо Шинар брал у горных народов, за хребтами, и цари держали кузнецов при своих домах, как держат зерно на осаду. Одного там прямо не написано — это я сложил сам: кто держит кузнецов, тот держит войну. У пришедших с медного острова есть и то и другое, и кузнецы свои. Железо Иерихона ушло за реку с восточными коленами, когда Иисус отпускал их домой; с тех пор железо в наших горах — только то, что сняли с разбитой хананейской колесницы. Будь у иноплеменников под Махемасом тридцать тысяч колесниц, у нас было бы железо.
Когда дошло до боя у Махемаса, меч и копьё нашлись в стане у двоих — у царя и у Ионафана, его сына. У прочих