Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Вот ваш царь, сказал Самуил. Все головы повернулись к Саулу, а Саул поднял глаза поверх голов, к горам. Вы его выбрали, и Господь вам его дал. Будете держать слово — пойдёте за Господом, и вы, и царь. Не будете — рука Господня ляжет и на вас, и на царя. Последние слова я вдавил в воск тем же нажимом, что и прочие. Мне это стоило труда.

Потом он показал на поля за шатрами. Разве сейчас не жатва пшеницы? Я позову Господа, и Он даст гром и дождь, и вы увидите, как велико зло, которое вы сделали, прося себе царя. В Галгалах, кроме нас двоих, этого не знал никто. В мою сторону он не посмотрел.

Позвал он коротко; слов я не разобрал. Первыми почуяли ослы у шатров — закричали и стали рваться с привязи. Потом ударило у народа за спиной, с запада, где за горами море, и весь народ обернулся разом. Туча перевалила через гребень низко, бурая снизу, и гребня за ней не стало. Ветер сорвал с кого-то покрывало и покатил по кругу, потом пошёл дождь — холодный, косой, не осенний, по снопам на токах. Спасать их не побежал никто: с места не сошёл ни один. Женщины сгибались над детьми; мужчины стояли, не покрывая голов, и вода текла им за ворот. Я начал было считать удары и бросил: воск под полою намок.

Народ испугался Господа и Самуила так, как я не видел, чтобы боялись. Сам я не испугался, и хвалиться тут нечем: я знал.

Над Кариафиаримом, рассказывал потом отец, загремело в тот день ещё с утра — туча шла с моря и дошла до него первой. Там бегали по склонам спасать снопы, бранились на небо и не боялись никого: там её никто не назвал. Водил ли Адад, Господин Бурь, тучу над Массифой, отец так и не узнал; про свою я сужу по жатве: в жатву пшеницы туча с моря сама не приходит, погоду принесли посты. Боялись же не тучи, а слова. В Массифе гром бил по чужому стану, и Самуил о нём молчал. В Галгалах он назвал его сам, и гром бил по нашей пшенице.

Когда дождь поредел, народ попросил Самуила: помолись за нас Господу, твоему Богу, чтобы нам не умереть, — к грехам мы приложили ещё и царя. Сказали «твоему Богу». Я так и записал.

Самуил отвечал под последними каплями, коротко: не бойтесь; сделанного не воротишь, но не сворачивайте теперь за пустыми, которые никого не вынут, потому что их нет. Просить за них он не перестанет: перестать было бы его грехом.

Последнее он сказал, уже повернувшись к жертвеннику: а если станете делать зло, то и вы, и царь ваш — приложитесь…

На этом он замолчал. Слово было их: они сами только что приложили к своим грехам царя. У нас так говорят об умерших — приложился к отцам. К чему приложатся они, он не сказал, но поняли все. Больше в тот день он к народу не выходил. Он не докончил, и я не докончил за него.

Табличка начинается не со слов. Над первой строкой я оставил гладкое место в два пальца и прошёл по нему ребром ладони, пока глина была сырой, — чтобы никто не принял его за стёртое. Там должны были стоять два числа: возраст Саула в год, когда он стал царём, и год его царства, в который случилось то, о чём здесь речь. Я не поставил ни того, ни другого.

Первого я не знаю. Сколько ему лет, он не говорил, а спрашивать царя о годах не принято; в Гаваа называли разное. Верно знаю одно: его сын в тот год уже стоял над тысячей. Второе число у меня есть трижды — и потому его нет. Гаваа ведёт счёт царю от масла на краю Армафема — о том масле сама Гаваа узнала много позже. Галгалы ведут от обновления царства у своих камней. Я веду от Массифы, от жребия: вынимал его я, и рука помнит тот день лучше прочих. Довод слабый. Поставлю свой — выйдет, что Гаваа и Галгалы считают неверно, а они считают верно, только от другого дня. Пусть впишет тот, кто узнает. Глина подождёт.

Саул выбрал себе три тысячи, прочих отпустил по шатрам. Две тысячи стояли с ним в Махемасе и на горе Вефиль, тысяча — с Ионафаном в Гаваа Вениаминовой. Две и одна — три; хоть здесь сходится. Отпустил он верно. Три тысячи можно кормить с окрестных гумен; больше — нельзя.

На холме над Гаваа сидел при заставе иноплеменник Насив и брал долю с гумен — ту самую долю, которую Самуил в Армафеме обещал царю. Ионафан его сразил. Знаю это от людей его тысячи; как именно — они не рассказывали, а я не спрашивал. Иноплеменники услышали в тот же день. Саул велел трубить по всей земле и кричать, что рабы поднялись. «Рабы» — это их слово о нас, так нас зовут внизу, в их городах; своего слова для нас у царя не нашлось. Через день по дворам говорили уже иначе: Саул ударил Насива. Сына в этом слухе не было. Говорили ещё слово «стыд», и чаще, чем «победа»: один удар показал, сколько лет не били. Народ позвали за Саулом в Галгалы.

Меня позвали туда же, с палкой, как к Иавису: царю был нужен счёт. Отец остался при Ковчеге в Кариафиариме, и наперсник остался при нём.

Весть о войске иноплеменников принёс в Галгалы гонец из-под Вефиля. Кричал ещё с дороги: тридцать тысяч колесниц, шесть тысяч конных, а пеших — как песку на морском берегу; стоят станом в Махемасе, против Вефона, к югу. Я спросил, кто считал. Он сказал: не я. Столько колесниц не бывает. Колесницы в горы не ходят: Махемас стоит на камне, и колесо ломается там на втором повороте. Колесница, которой горы не помеха, была одна — та, что гудела в облаке над Шатром при отцах, — и её с тех пор не видел никто. Число я ставлю, как его кричал гонец. Проверить мне было нечем: я