Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Не блажь. С наката сыплется грязь прямо в открытую рану. Брезент ее перехватит. Натяну под потолком, как полог, и буду оперировать.

Лихарёв посмотрел на меня, в сторону, потом снова на меня.

— Бери землянку. Дёмину скажу сам. Провиант пускай к артиллеристам перенесёт, у них место есть. — Он грузно поднялся. — Только уж ты, доктор, лечи хорошо. Сможешь?

— Смогу.

Дёмин землянку отдал почти что с ненавистью. Солдаты вытаскивали наружу ящики, мешки, бочонки и оттаскивали вдаль. Поручик неподвижно стоял рядом. Корнев ушёл к себе и больше не показывался. Мол, разбирайтесь сами.

Землянка и впрямь была хороша, по здешним меркам. Высокая, в полный рост, накат плотный, в два слоя жердей, и пол кто-то когда-то застелил досками от тех же снарядных ящиков, так что под ногами не хлюпало. Я велел вымести её начисто, и пока мели, мы с Кузьмой Лукичом и двумя младшими фельдшерами натянули под накатом чистый брезент. Привязали за углы, посередине провисло, ну и пускай, главное, что сверху теперь ничего не падало. Получилась эдакая палатка в землянке.

Стол здесь был, и подходящий. Я застелил его клеёнкой. Карбидную лампу я привёз с собой, и теперь она пригодилась. Залил воды в резервуар, открыл капель на карбид, и через минуту она засветила ярко, не жёлтым керосиновым огоньком, при котором тут привыкли. Керосиновую «летучую мышь» с жестяным рефлектором, я поставил с другого боку, и ещё велел принести начищенный медный таз (он здесь нашелся), поставить отражателем. Стало светло почти как днём. Для того, что мне предстояло, этого хватит.

Инструменты я прокипятил в своём жестяном стерилизаторе на спиртовке. Руки я тщательно вымыл сам и заставил вымыть фельдшера, потом обработал спиртом.

— Кто первый? — спросил Кузьма Лукич, закатывая рукава.

— Живот, — сказал я. — С животом ждать нельзя. И так времени много потеряли непонятно на что.

Первым на стол лёг рядовой Пахомов. Молодой, лет двадцати, с серым лицом и запавшими глазами. Штык вошёл ему ниже пупка, справа, и рана была небольшая на вид, аккуратная щель. Но под ней, внутри, штык распорол кишку, и теперь содержимое кишки выходило в брюшину, и если ничего не делать, парень к вечеру умрет от перитонита. В бреду, держась за живот.

Хлороформ, к моему удивлению, здесь оказался, как и кое-что еще, даже сыворотка от столбняка. Мой предшественник смог выбить у начальства. Хороший, видно, человек. Пробыл здесь недолго, буквально две недели, пытался наладить медицину, но не успел.

Я наложил Пахомову на лицо маску Эсмарха — проволочную рамку с марлей, и стал капать, по капле, считая дыхание. Кузьма Лукич держал голову. Парень посопротивлялся, забормотал, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

Теперь скальпель.

Я повёл разрез по средней линии, ниже пупка, вскрыл брюшину. Вывел петли тонкой кишки наружу, на тёплую смоченную салфетку, и стал перебирать их петля за петлёй, ища дыры. Нашёл две. Штык прошёл навылет через сложенную петлю, и вышло два отверстия с рваными краями, и из них сочилось. Я обрезал края до чистого, ушил оба в два этажа частыми стежками. Потом промыл брюшную полость тёплым солёным раствором, который Кузьма Лукич кипятил мне тут же и лил из жестяной кружки, а я вычерпывал и осушал салфетками. К нижнему углу раны подвёл марлевый выпускник, на случай, если осталось что-то, чего я не увидел. Брюшную стенку зашил послойно.

Всё это заняло у меня без малого час. Спина к концу не разгибалась (преувеличиваю), но парень дышал, пульс держался, и я впрыснул ему противостолбнячной сыворотки, потому что штык был в той же грязи, что и всё тут. Столбняк в такой ране дело обычное.

— Жить будет? — тихо спросил Кузьма Лукич, обтирая Пахомову лицо.

— Если в шов нагноения не пойдёт, будет. Следующие трое суток покажут.

Следующим лёг казак из той самой сотни, что нас выручила. Лагута, чернявый, лицо — как у разбойника, злое даже на столе. Что у него за душа, неизвестно, но внешность какая есть, такая есть. Может и «на лицо ужасный, добрый внутри».

Пуля засела у него в бедре, у самой кости, и задела сосуд, не главную бедренную, ветвь, но кровило сильно, повязка набухала на глазах. Тут резать наглухо нельзя, пулевая рана, грязная, зашьёшь наглухо, получишь гнойник под швом. Я расширил входное отверстие, зажимом нашёл и перевязал кровящий сосуд, корнцангом нащупал и вынул пулю, сплющенную, тёплую ещё. Рану оставил открытой, рыхло затампонировал марлей с йодоформом. Ногу казаку я сохранил, и он, кажется, остался мной доволен.

Надо срочно доставать свой пенициллин и прочее. Вопрос, на чем его вырастить и как хранить. Надо поинтересоваться, как тут с дынями. Поставляют ли их в отряд, насколько регулярно и какого качества. Мне нужны хорошие, плохие я не люблю. Сколько дынь по армейскому уставу положено в неделю рядовому солдату?

…Остальных раненых я перевязал и зашил по очереди. Штыковая в плечо, пуля в мякоть руки навылет, рваная рана бедра от шрапнели и все такое. Тяжелых больше нет.

Когда я закончил, начало светать. Ноги держать перестали. Меня отвели в какую-то землянку, там я и уснул.

Я проснулся, когда уже солнце хорошо поднялось. Вышел из землянки наружу, на свет, и обошел позиции. В первую очередь, заглянул к больным.

Дневное впечатление — так жить нельзя.

Перевязочный пункт, в котором вповалку, бок о бок, лежат и раненые, и больные. Прооперированный мной ночью Пахомов с зашитым животом, ослабленный кровопотерей, лежал в трёх шагах от тифозного. Между ними ходил один и тот же санитар, одними и теми же руками поправлял одному повязку, другому подавал кружку, и этими же руками потом брался за еду.

Я смотрел на это и понимал простую вещь. Я могу зашить живот безупречно, потратить на одного раненого всю ночь, а он у меня сгниёт не от раны, а от соседа. Организм, обескровленный, обессиленный, хватает любую заразу мгновенно, как сухая губка воду. Я их всех ночью спасал, а днём они тут спокойно друг друга добивали, и я сам их к этому уложил, потому что класть было больше некуда.

И я пошел к Лихареву.

— Все живы, — сказал я с порога. — Кого ночью резал и перевязывал, все. Пока.

— Слыхал. — Он оглядел меня. — В отряде уже говорят. Хорошо вышло, доктор.

— Плохо вышло. Если ничего не менять, половину раненых за эту неделю