Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Развести как? — Лихарёв смотрел внимательно. После ночи он мне верил больше прежнего.

Я сел напротив и стал не торопясь объяснять.

— Болезни тут разные, и заразны они по-разному. Это надо понять, и тогда станет просто. Дизентерия, холера, брюшняк, они идут через рот. Через грязные руки, через воду, через посуду. Таких больных надо в одну землянку. Посуду кипятить после каждого, и санитар оттуда чтоб ни ногой к раненым и к котлу, пока фартук не сменит и руки не отмоет.

— Так. — Лихарёв слушал, надо признать, внимательно.

— Дальше. Раненые, обмороженные, кого я прооперировал, кто на поправку, эти все вместе, отдельно. Чистая землянка. И туда чужого не пускать вовсе, тем более больного или санитара из грязной. Свежая рана заразы боится больше всего.

— Две, говоришь, нужны землянки.

— Нет, больше. Есть ещё одна хворь, сыпной тиф. Эта не через рот, а через платяную вошь, что в одежде живёт. У вас её, слава богу, пока вроде нет. Но если появится, а появиться может в любой день, то сыпного отдельно, ни к кишечным, ни к раненым. Иначе вошь с него переползёт на соседа, и тот получит сразу две болезни и помрёт наверняка. Под сыпной отвести землянку заранее, пустую держать наготове.

Лихарёв помолчал, переваривая.

— Все?

— Нет. Четвёртая еще нужна. Самая, может, важная. Сортировочная. Привозят солдата, у него жар под сорок, бред. А что у него, поди разбери сразу. Тиф? Воспаление лёгких, оттого что в ледяной воде по пояс стоял? Лихорадка? Если я его, не разобравшись, суну к тифозным, а у него простуда, так он там тиф и подхватит, и помрёт от моей же руки. Значит, новенького с жаром класть сперва отдельно, на день, на два, под присмотр. Как станет ясно, то есть сыпь на животе при брюшняке, кровавый понос при дизентерии, тогда и переводить, куда положено. А до того держать на отшибе, в этой, сортировочной.

Лихарёв долго молчал, потом хлопнул ладонью по столу.

— Резон есть. Люди, правда, и так на ногах не стоят… но резон есть. — Он поднял голову. — Так сколько тебе землянок рыть, я уже запутался?

— Грязная у меня уже есть, та, что сейчас. Её и оставим под кишечных, она своё отслужила, особо чище она уже не сделается, хотя попробуем и кое-что сделать. Надо вырыть новую большую под операционную, под чистых раненых, отдельную сортировочную, и пустую про запас под сыпной. Склад пусть возвращается к себе обратно тогда. Брезент мне ещё нужен, в операционную как сегодня.

— Хорошо. Соберу офицеров, и скажу им. Ты со всеми сразу и познакомишься, а то за всем этим и некогда было.

Офицеров он собрал через пятнадцать минут в своей землянке.

Я, как и говорил Лихарев, познакомился со всеми, кого не знал. Командир батареи (точнее, полубатареи, но какая тут разница) — поручик Аркадий Игнатьевич Воздвиженский, сутулый, интеллигентный, в очках (редкость для строевых офицеров). Вроде очень неглупый, я крайне обрадовался. Командир казачьей сотни подъесаул Матвей Стрижак, из уссурийских казаков. Молодой подпоручик Петр Зубелин, чем-то напоминавший князя Оболенского, и другие.

Я повторил им то же, что и подполковнику. Возражать никто не стал. То ли подполковник так на них глянул, то ли по отряду уже разнеслось, что новый доктор за ночь людей с того света вынул.

Землянки начали рыть сразу. Грунт тут поганый, солончак, лопата идёт тяжело, вода подступает быстро, но скоро ямы уже нарисовались. Теперь их надо будет крыть.

Но тут нарисовалась новая проблема (точнее, старая, я о ней знал, но немного отложил ее, а зря). Масштабы бедствия я понял не сразу.

Кипятить воду практически нечем.

Вся моя затея с чистой водой, с кипячёной посудой, с обмыванием ран держалась на огне. А огня тут толком не было. Гаолян, которого вокруг были заросли, горел отвратительно. Сырой, набухший от воды, он тлел, чадил, гас, и накипятить на нём ведро воды целое мучение. Сухого топлива не оставалось ни щепки, всё, что горело по китайским деревням, давно содрали и сожгли. Я стоял над дымящим, шипящим костром, на котором никак не закипала кружка, и злился. Кругом этого сорго миллионы тонн, а топить нечем.

Короче, гаолян сырой, его толком не подожжешь. Сушить на солнце можно, но где это солнце. Однако выход есть — сушить гаолян через землю.

Я, снова договорившись с командиром, велел копать траншеи. Узкие, длинные канавы в этой солёной грязи, перекрыть их сверху дерном и пластами земли, оставив с одного конца устье для тяги, как делают окопную печь или дымоход в блиндаже. Внутрь, на дно, заложить затравку посуше, например щепку от пустых патронных ящиков. Она более-менее сухая. Огонь пойдет под землей, не будет гаснуть на ветру, и согреет свод траншеи. А на этот тёплый земляной свод мы уложим сырые стебли гаоляна, слой за слоем.

Солдаты (да и некоторые офицеры) сперва смотрели на меня как на дурака. Доктор землю топить собрался. Не верили, что получится. Но потом выкопали первую траншею, запалили, и земля пошла жаром. Через несколько часов нижние стебли на своде взялись подсыхать, скручиваться, желтеть. Тепло тянуло из них воду, как из белья на печи.

К исходу дня нижний слой высох насквозь, до звона, и горел уже как нормальные дрова. А на освободившийся свод клали новый сырой слой, и он сох следующим. Получался эдакий вечный двигатель. Из того самого сорго, что росло у нас под ногами (точнее, над головой) и сводило людей с ума своим шорохом и внешним видом, выходило топливо, на котором можно кипятить воду хоть весь день. И значит, поить людей не из протоки, а из котла, и мыть руки, и кипятить инструмент.

Первый по-настоящему сухой гаолян я отнёс к котлу сам и сунул в огонь, чтоб убедиться. Взялся он сразу, и весьма жарко. Вода в котле быстро пошла пузырём.

— Хорошо придумано, — сказал пришедший посмотреть на это Лихарев. — Землей китайское сено сушить. Сколько тут сижу, не додумался. Мы пробовали раньше по-всякому, но толком не получалось. Считай, больше расходовали, чем могли высушить.

— Теперь это не сено. Дрова! — ответил я.

Лихарев засмеялся.

Офицеры тоже уважительно качали головами, пожимали мне руку. Даже изгнанный мной