Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Из Гаваа царь отослал меня в Кариафиарим за наперсником. Из Галгал не послал; из Гаваа послал. Когда я вернулся с ним, застава иноплеменников уже вышла к переходу по ту сторону Махемаса и села на скале над лощиной. Ионафан сидел на нашем краю и смотрел на неё, как смотрят на реку, выбирая брод. Меч лежал у него на коленях. Второй был у отца.

Наперсник я принёс в Гаваа к ночи. Шнуры на спине мне затянул отец, ещё в Кариафиариме, туго, как в Массифе, и велел принести назад целым. Облачение осталось на нём, сгиб был на мне. Послать за наперсником царь послал. Спросить ещё не спросил. Я сел у огня над лощиной и стал ждать, когда спросит.

Ионафан сидел у соседнего огня, пока не стемнело, и всё смотрел на скалу за лощиной; меч так и лежал у него на коленях. На рассвете его у огня не было. Брод он выбрал. Ушёл с оруженосцем, пока стан спал, и не сказал ни отцу, ни кому другому. В Гаваа не знали, что его нет, до самого смотра.

Что было на скале, я знаю от оруженосца: он рассказал мне это той же ночью у большого камня в Геффеме, глядя в огонь, а не на меня.

Переход там идёт между двумя каменными зубьями. Северный зовут Вазес, от него дорога на Махемас; южный — Сенна, от него дорога на Гаваа. Между ними сухое русло, и по нему не ходят, а спускаются и лезут. Через год я сходил туда сам и полез тем путём, каким лезли они. На середине сел на уступ и дальше не полез. Сверху это место не видно, пока человек не встанет у самого края.

Знак Ионафан назначил себе сам, ещё внизу, под скалой. Покажемся им, сказал он оруженосцу. Крикнут сверху: стойте там, мы сами сойдём, — стоим и не лезем. Крикнут: поднимайтесь к нам, — лезем: значит, Господь отдал их нам в руки; а Господу всё равно, спасать многими или двумя. Оруженосец ответил, что сердце у них одно на двоих.

Одно из двух — так выходит ответ из сгиба. Только наперсник остался в стане, у меня на груди, и ефод — там же. Спросить Ионафан не мог: спросить значило сказать отцу. Он сделал себе сгиб из чужих ртов.

Их увидели сразу. На заставе засмеялись: глядите, евреи вылезают из нор, куда позабивались. Кто-то свесился с края и крикнул вниз: поднимайтесь, мы вам кое-что скажем. Оруженосец говорит, что на этом слове Ионафан выдохнул, как выдыхают, когда жребий вышел, и сказал ему: за мной. Полезли на руках и на ногах, прямо по камню, где дороги нет. Камень крошился под пальцами; оруженосец лез, глядя на подошвы Ионафана, и больше никуда. Дорога на заставу идёт кругом, и ждали их там. Первые, кто глянул Ионафану в лицо, увидели его уже на ногах.

Первым ударом их легло около двадцати. Меч был один на двоих, у Ионафана; оруженосец шёл следом и бил тем, что попадало под руку, — дротиками с заставы, пращными камнями, голышами с поля. Об этом месте он больше не сказал ничего, и я не спрашивал.

Мы в это время сидели на краю холма. Царь — под гранатом, что в Магдоне: дерево одно, старое, кривое, и в Гаваа по его тени узнают полдень. С ним — около шестисот. Там же был Ахия, сын Ахитова, из дома Илия, жрец Божий из Силома, и при нём ефод Шатра, завёрнутый в полотно. Ахитов, отец его, — старший брат того мальчика, которого во дворе звали Увы-Бесславным; в роду мальчика записали Иохаведом — одной буквой короче, чем звали мать Моисея. Ахия был молод.

Тень от граната была ещё длинная, когда земля толкнула. Не сверху, как бьёт гром, а снизу, коротко, раз и ещё раз. Кувшин у корня опрокинулся, и вода ушла в пыль прежде, чем его подняли. Стражи Саула закричали со своего камня над обрывом: стан за лощиной ходит ходуном. Отсюда было видно и так. Стан был как ток, на который налетел вихрь: всё летело в разные стороны. Разорители, те три отряда, что ходили по нашим дорогам, бежали назад к стану, а из стана бежали им навстречу.

В табличках из Ура, в тех, где плачут о городах, сказано об оружии Ануннаков: от него дрожит земля, и станы бегут, не видя, кто бьёт. Кто тряс землю у Махемаса, я не знаю. Посты стояли на своих гребнях; днём с земли их не видно. У нас этот страх потом звали ужасом от Господа. Другого имени у меня нет.

Саул встал и велел пересчитаться: посмотрите, кого нет. Я достал палку, но считать не пришлось. Десятники выкрикнули раньше: нет Ионафана. Нет его оруженосца.

Тогда Саул обернулся к Ахии: подай ефод. Ахия размотал полотно и надел ефод; ефод был ему широк в плечах, как отцовский плащ подростку. Он стал лицом к царю и открыл ладони, как стоят, когда спрашивают. Саул стоял против него, положив руку на рукоять второго меча. Я стал от Ахии в трёх шагах и положил руку на сгиб наперсника. Две половины одной вещи стояли порознь, как стоят с Авенезера. Три шага — те же, что в Массифе. Там их хватило.

Начал царь так: идти ли мне… Ахия повторял за ним вслух, слово в слово. За лощиной шум поднимался волнами, и каждая была выше прежней. Царь не договорил. Повернул голову на шум и бросил Ахии через плечо: сложи руки. Ахия свёл ладони и опустил. Спроса больше не было. Я отнял руку от сгиба пустой.

Меня не спросили. Я стоял с наперсником на груди, и если ответ был, он там и остался. Записываю это, как было. Запишу и в пользу царя: шум за лощиной ждать бы не стал.

С криком — царь первым, за ним шестьсот — пошли вниз, в лощину. Я не пошёл: кто в наперснике, тому к мёртвым нельзя. Мы с Ахией шли позади, на полёт стрелы от последних, и смотрели под ноги.

Что было в их стане, мне потом рассказывали многие, и все одно: иноплеменники рубили друг друга, не разбирая в пыли, где свой. Наши, что до того дня ходили у них в рабах при стане, повернули посреди