Храм - Клод Опусов Старший
Говорили от всего Израиля, и слово у них было одно — ярмо. Отец твой сделал наше ярмо тяжёлым, сказали они; облегчи нам его тяжкую службу и его ярмо — и будем служить тебе. Ровоам велел им уйти и вернуться через три дня. Три ночи горы над Сихемом стояли тёмные. При Иисусе над обоими гребнями, над Гаризимом и над Гевалом, горели огни постов Командования; над Гевалом огонь погас при Ависуе, над Гаризимом — при Зарее, в осень после смерти Самсона. У нас на краю в те три ночи горело два огня, оба ровные.
Сперва Ровоам спросил стариков. Если сегодня станешь рабом этому народу, сказали старики, послужишь им и скажешь им доброе слово, они будут тебе рабами во все дни. Рассказчик повторил мне это дважды, медленно, как повторяют сказанное хорошо и напрасно. На коже о праве царя, что лежит у нас под свитком, записано слово Самуила народу: сами вы будете ему рабами. Старики в Сихеме сказали то же слово наоборот. Кожи они не читали — дошли до этого сами, за сорок лет при Соломоне.
Совета стариков Ровоам не принял и позвал своих — тех, кто рос с ним и стоял перед ним. Писцы зовут их отроками. Отрокам было лет по сорок, как и царю, и выросли они при одном столе — том самом, который двенадцать приставленных кормили каждый свой месяц. Они научили его ответу: мизинец мой толще чресл отца моего; он положил на вас тяжёлое ярмо — я прибавлю к нему; он бил вас бичами — я буду скорпионами. Скорпионом надсмотрщики зовут бич с железом в узлах: таким не погоняют, таким наказывают.
На третий день Израиль пришёл к дубу, как было велено, и царь ответил жёстко — словами отроков. Старик стоял у него за плечом; голос у царя, сказал он, был громкий и не свой, будто царь читал с дощечки. У писцов царя под этим днём записано: это был поворот от Господа, чтобы сбылось слово, сказанное Иеровоаму через Ахию Силомлянина. Слово Ахии я положил в своём месте. Сихем кладу рядом с ним — после того, как. Крепче связывать не берусь.
Израиль увидел, что царь его не слышит, и ответил криком. Между Гаризимом и Гевалом голос не пропадает; это записано ещё при Иисусе. Кричали, что нет им ни доли в Давиде, ни наследия в сыне Иессея, — по шатрам, Израиль! — и последним, что царь услышал у дуба, было: теперь паси свой дом, Давид. Пастырем в табличках дома Фарры зовут царя: когда царство спустили с неба, посох лежал перед Ану, на Нибиру, рядом с венцом. Давид пас овец отца в Ефрафе, а на гумне Орны назвал себя пастырем. Его дому оставили пасти только себя.
Самуил сказал в Армафеме и это: закричите в тот день из-за царя, которого сами себе выбрали. На Акре дом Иосифа пел. В Сихеме закричали. Сказанное тогда лежит у нас на той же коже. Её не спросил ни один царь, и ни одному я её не понёс, хотя ключ от ларя у меня с того года, как умер Давид. На той коже есть и про меня: сыновей ваших возьмёт к своим колесницам и в бегуны перед ними. Я был таким бегуном и бегал с радостью.
Царь послал к Израилю Адонирама. Над данью его поставил ещё Давид, во втором своём списке; при Соломоне дань понесли свои, и на Ливан, по десять тысяч в месяц, их водил он. Израиль побил его камнями, и он умер: крик кончился камнями. Это я знаю от людей царской стражи, стоявших у колесницы; ближе они не подходили. Ровоам успел взойти на колесницу и бежать в Иерусалим.
Когда Израиль услышал, что Иеровоам, сын Навата, вернулся из Египта, его позвали в собрание и поставили царём над Израилем. Под дубом его, выходит, не было: позвали, когда всё решили без него. За домом Давида пошёл один скипетр Иуды, и с ним Вениамин. Так и теперь, когда я пишу.
Вернувшись, Ровоам собрал Иуду и Вениамина — сто двадцать тысяч юношей, годных к войне, — чтобы вернуть себе царство. Строились под городом, у Енрогеля, от камня Зоелеф вниз по долине. К Дому царь в те дни не поднимался. Сын мой Азария с утра до вечера стоял в наперснике у дверей Святого: вдруг царь придёт спросить сгиб. Царь не пришёл.
Пришёл к войску Самей, человек Божий, — не Семей, сын Геры, что кидал камни у Ваурима: буква одна, люди разные. Я спустился посмотреть. В день Гиона я сбежал от шатра к воде за тысячу двести шагов; теперь шёл вниз шагом и считать бросил на середине. Самей говорил царю, всему дому Иуды и Вениамина и всем, кто там стоял: не поднимайтесь войной на братьев своих, сынов Израиля, пусть каждый вернётся в свой дом — это от Господа. Говорил он негромко. Задние переспрашивали передних, и слово шло по рядам вниз по долине, как вода по жёлобу. Послушали. К вечеру у Енрогеля не осталось никого, только вытоптанная трава и кострища.
Весной на праздник опресноков с севера пришли ещё многие, по старой памяти. Они и принесли рассказ из Сариры — так его у нас и зовут. В Сарире Иеровоам родился и туда вернулся из Египта; там о нём рассказывают по-своему. Весь рассказ повторять не стану: у царя своя память, у Ковчега своя, у Сариры тоже своя. Кладу разницы. Рассказывали старик из-под Сариры, носивший нам первый ячмень ещё к шатру на Сионе, и его невестка.
В Сарире Ровоаму, когда он сел, шестнадцать лет, и царствовать ему двенадцать. По нашему счёту ему сорок один: он родился за год до Гиона. Шестнадцать — из того же счёта, что двенадцать лет Соломона у писцов, о которых я писал: кто посадил отца на престол двенадцатилетним, тому и сына пришлось сделать отроком, иначе сын родился бы у мальчика. Откуда в Сарире знают, сколько ему царствовать, не знаю; впишет тот, кто будет держать связку после меня. Мать Ровоама там зовут Наанан, дочерью Анана, сына Нааса, царя сынов Аммона; у наших писцов она Наама Аммонитянка. Анан — это Аннон, что обрил послам Давида бороды; Наас — тот, что