Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

рукой захлестнул ему рот, рванул на себя, а правой всадил нож под рёбра, снизу вверх, пластая печёнку пополам. Немец забился, замычал в мою ладонь, вцепился в руку, обмяк было — да не сразу: ещё дёргался, хрипел. Пришлось добить, полоснуть по горлу, и лишь тогда он затих. Крови вышло много, тёплая и липкая, она текла по моему запястью. Я придержал тело, не дал брякнуться, тихо опустил наземь. Сердце колотило в ребра как бешеное.

Первый.

Второй стоял поодаль, у заднего борта. Я подобрался сзади — но он что-то почуял, стал оборачиваться, и я насилу успел ударить ножом, пока он не крикнул. Раз, другой, третий! Я навалился всем телом, дожал. Только со второго удара он согнулся и осел. Ещё бы миг — и вскрикнул бы, поднял тревогу.

Оставался водитель. Но его резать я не стал — он был нужен мне целым, без крови.

Согнувшись, тот возился в моторе. Он был настороже — нет-нет да и вскидывал голову, косился по сторонам. Но странная незадача с мотором не давала ему покоя, взбучка взвинтила нервы, и порой он забывал всё, желая только разобраться, как же так вышло. Вот в такой миг, когда он весь ушёл под капот, я и подобрался вплотную. Сдёрнул его на себя за ворот и захлестнул сзади в удушающий захват — согнутой рукой, локтевым сгибом на горло. Немец забился, захрипел, зашарил руками. Да только против такого рычага не выстоишь. С полминуты — и он обмяк.

Я подержал ещё, для верности, чтоб не очухался потом не вовремя. Захват этот хоть и зовётся удушающим, а губит человека не от нехватки воздуха — от того, что пережимаются сосуды, что питают мозг кровью. Быстро и тихо.

Теперь у меня было три трупа и ни одного выстрела. Я показал Саяну большой палец — всё идёт по плану. Он махнул в ответ из укрытия: держу, мол, позицию, прикрываю.

Того, что убрал ножом первым, я оттащил с видного места в развалины, спрятал за разбитой стеной. Кровь на дороге забросал пылью, затёр сапогом, а где натекла лужа — привалил сверху обломок бетона. Второго тоже уволок в тень, подальше с глаз долой.

Саян тем часом молчал в своём укрытии. Уговор у нас был такой: он умел голосами птиц и зверья подавать сигналы, и лучше всего у него выходил крик какой-то степной птахи. Заслышу этот крик — значит, немцы на подходе, время вышло. А пока тихо — значит, есть у меня ещё срок. Сколько его, того срока, — бог весть. Оттого я всё-таки здорово торопился.

Запрыгнул в кузов. Кроме ящиков с патронами отыскал там несколько канистр с бензином. То, что надо. Я стащил канистры вниз, подсунул под грузовик, к самому бензобаку. Туда же, сбоку, подтащил тело водителя.

Уложил его ничком, лицом в землю. Снял с пояса флягу, открутил пробку, вложил ему в руки. Со стороны — ни крови, ни раны, ни единого следа расправы. Будто нализался шофёр чего покрепче да и свалился тут же, у машины, в беспамятстве. Бывает такое на любых фронтах.

А после я достал гранату Ф-1. Разогнул усики, выдернул чеку, крепко удерживая спусковой рычаг. Под телом водителя немецким штыком заранее выскреб в земле ямку — и теперь уложил в неё лимонку так, чтоб тело немца всей тяжестью придавило рычаг, не дало ему отскочить. Пока тело лежит — граната не сработает. А сдвинут его, перевернут, чтобы посмотреть, что это шофёр разлегся — рычаг отскочит, и через три-четыре секунды рванёт. А там и канистры, и полный кузов боеприпасов, и бак с бензином.

Ловушка была готова.

Напоследок я прихватил из кузова цинковую коробку с патронами — родные, калибр семь шестьдесят два на пятьдесят четыре, как раз к моей «Светке» и к винтовке Саяна. Боеприпасы у нас уже совсем на исходе. Откуда у немцев наши патроны, я гадать не стал — дело обычное. Вермахт не брезговал трофеями: захваченные в сорок первом и сорок втором склады были огромны, наши винтовки, пулемёты и патроны к ним немцы охотно пускали в дело, особенно в тыловых да охранных частях. Вот и эти, видать, где-то разжились советским добром.

Прижав цинк к боку, я пригнулся и метнулся обратно, к развалинам, где залёг Саян.

Ждать пришлось недолго. Скоро на дороге послышались шаги, голоса — и показались те самые два отделения, что унесли первую партию ящиков. Налегке, без груза, они брели обратно к машине, заметно притомившись: тащить тяжёлые ящики к штабу да возвращаться — не мёд. Шли вразвалку, переговаривались вполголоса, кто-то закурил, торопясь с затяжками до грузовика.

Я перевёл дух, вжался щекой в приклад. Ну, с богом. Сейчас начнётся.

Из оперативной директивы командующего войсками Донского фронта № 0011:

'Противник напрягает все силы, стремясь овладеть г. Сталинград, бросая для этого дополнительные силы из резерва, за счет снятия частей с других участков фронта и ввода в бой специальных и тыловых частей и подразделений.

Армии левого крыла фронта своими активными действиями, нанося чувствительные удары противнику, значительно облегчили положение наших войск в районе Сталинграда, но основную задачу, соединиться со Сталинградским гарнизоном, не выполнили…'

Вильгельм встал в трёх шагах, загородив Рудольфу проход. Смотрел в упор, не мигая, и желваки ходили под раскрасневшейся и обветренной кожей.

— Я даже не стану спрашивать, зачем ты это сделал, — проговорил он холодно. — Я всё понял. Ты предатель, Рудольф, а с предателями здесь долго не разговаривают.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся над расстёгнутым воротом.

— Знаешь, что… Я предлагаю тебе признаться самому. Я ведь считал тебя товарищем. А теперь обязан донести. Идём, найдём офицера — сам ему всё расскажешь. Может, тебя и не расстреляют, если признаешься. Смягчат.

Рудольф молчал. За грузовиком, где они стояли, их никто не видел. Было тихо, тянуло деревом от только что наколотых дров. Где-то во дворе брякнула фляга. Обычная тыловая жизнь… жизнь, именно жизнь, и как же не хочется умирать. Рудольф посмотрел на перебитую руку Вильгельма — та висела на перевязи у груди. Потом перевёл взгляд выше, на голую шею над воротом.

Он шагнул к Вильгельму, ещё шаг — и теперь стоял вплотную, чуть ли не нос к носу. От того пахло дымом дерьмовых сигарет и лазаретным йодом.

— Прости меня, — тихо сказал Рудольф. — Я ведь тоже считал тебя товарищем.

— Смеёшься? — Вильгельм дёрнул подбородком.