Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Унтер махнул — жестом показал обойти грузовик с другой стороны. Сам остался на месте. Хитрый, зараза, собой не рискует.

Солдаты обошли машину по дуге, заглянули за борта, в кабину.

— Хир ист ниманд! (Здесь никого нет.) — крикнул один.

И тут же второй, дребезжащим от волнения голосом:

— Херр унтерофицир! Куглер унд Хайндль зинд вег! (Куглер и Хайндль исчезли.)

Ага… Это он про караульных. Лежат ваши Куглер и Хайндль чуть поодаль, отвоевались.

Один из солдат подошёл к водителю. Совсем молодой, из свежего набора: явно великоватая каска сползала на уши, ремень затянут слишком по-казарменному, на два деления туже, чем надо. Он наклонился и взял лежащего за плечо.

Унтер понял всё разом.

— Нихт анфассен! (Не трогать!) — заорал он.

Поздно. Солдат уже тянул тело на себя. Мертвец перевалился на спину, и показалась лимонка лежащая под ним. Скоба с лёгким звоном отскочила — пружина ударника отбросила её прочь.

Немец застыл, он даже крикнуть не смог. К такой войне его точно не готовили. Он стоял и во все глаза смотрел на рубчатый чугунный бок. Запал у лимонки горит три с лишним секунды — ему хватило бы на прыжок за колесо. Он не успел побороть своё удивление и никуда не прыгнул.

Ох, и рвануло!

Осколки посекли канистры, взрывная волна плеснула бензин по днищу, и пары вспыхнули разом. Под машиной вспух огненный шар. Куст пламени поднялся выше кабины. Горящий бензин брызнул по кругу и окатил всех, кто стоял рядом.

Накрытые огнём солдаты покатились по земле. Один вскочил и побежал — несся будто живой факел, с воем, не разбирая дороги. Двое уцелевших кинулись валить горящих, сбивать пламя, но те отбивались и лезли на своих с безумной силой — в конце концов уцелевшие сами стали от них уворачиваться.

— Цурюк! — надрывался унтер. — Цурюк!

Назад, значит. Поздно ты команду подал, дядя.

И тут занялся боезапас.

Первыми пошли патроны. Рвались вразнобой: гильзы лопались в огне, крышки ящиков трещали, из кузова брызгало латунью во все стороны. Рваный звук, сухой треск короткими очередями, будто десяток пулемётов лупил без всякого порядка, и треск этот не прекращался ни на секунду. Пуле из костра разгона взять негде, ствола под ней нет, но тех, что вблизи машины, она всё равно просекала до мяса.

— Работаем, — сказал я Саяну. Уже во весь голос, не таясь: грохот перекрывал всё.

Мы начали выбивать тех, кого пощадил огонь. Один осел у стены, зажимая бок. Второй ткнулся лицом в воронку на полушаге.

Унтера я выследил в прицел. Тот бежал быстрее всех — прочь от машины через всю улицу.

Выстрел!

Он перекувырнулся через голову — и тут же завозился, стал подниматься. Вот зараза, живучий какой оказался. Куда я ему попал — не разобрал. Автомат он бросил, кепи слетело с головы, но унтер встал и заковылял прочь, приволакивая ногу.

Не уйдёшь.

Я довёл остриё прицельного пенька оптики ему в спину, нажал на спуск. Унтер упал и больше не шевелился.

Саян тем временем снимал остальных. Бил размеренно, с одинаковыми паузами между выстрелами дергая затвор.

Ящики в кузове продолжали рваться. Куски грузовика взлетали над пожаром, пули жужжали над головой и щёлкали по камням. Нас капитальная стена укрыла от этого фейерверка надёжно.

Двое раненых отползали от машины, посечённые осколками. Их мы добили из проёма. Минута боя, и все кончилось. Из вновь прибывших не выжил никто. Счёт с пополнением мы закрыли полностью и навсегда.

— Всё, отходим, — сказал я. — Очень скоро здесь будет вся штурмовая группа Лангенау.

А со стороны дороги уже нарастал гул мотоциклетных моторов. Как быстро они появились! Уходить ползком — долго. Мы, пригнувшись, кинулись бегом.

От штаба Лангенау показались мотоциклы — два, за ними третий. В люльке переднего сидел пулемётчик. Вот передняя машина вильнула и довернула в нашу сторону.

Чёрт, уж больно проворно спохватились. Или это по несчастливой случайности выкатился наряд на какой-то свой маршрут? Гадать было некогда. В любом случае нас засекли.

От мотоциклов уйти несложно: по завалам им хода нет. Но если фрицы бросят пехоту прочёсывать эту часть города, могут и достать. Ведь мы передвигались по оккупированной территории, где на каждом шагу могли поджидать их расчёты и блокпосты. И с каждым переулком всё дальше уходили от прохода, ведущего к дому Потапова.

— Сделаем трюк, — бросил я на бегу. — Они ждут, что мы будем прорываться к своим, к Волге. А мы пойдём в другую сторону.

— Куда скажешь, — выдохнул Саян.

Мы свернули влево и запетляли по пустынным улочкам, держась ближе к заборам. Здесь, неподалёку от центра, уцелел кусок старого частного сектора: кривые немощёные проулки, палисадники с обломанной сиренью, домишки в три окна под дощатыми крышами. Война, конечно, прошлась и тут — где чернел сгоревший сруб, где скособочилась сорванная взрывной волной кровля.

Так… куда дальше?

— Сынки! Сынки! — раздался вдруг скрипучий голос совсем рядом.

Я крутанулся на звук, рука сама легла на спусковой крючок винтовки.

Через ветхий забор нам махал рукой старик.

— Сюда, ко мне! Укрою! Это вы там взрыв навели? Слыхал, слыхал, грохоту-то было! А там дальше пост ихний, — он махнул в ту сторону, куда мы бежали. — Днём вам там не пройти нипочём!

Секунда на решение. Улица простреливается, мотоциклы гудят где-то за спиной, а двор — хоть какое укрытие. Ловушка или помощь? Мы шмыгнули в калитку.

Дворик оказался утоптанный, чисто выметенный. Под навесом — поленница, у сарайчика перевёрнутое корыто и кадка с дождевой водой, дальше грядки, уже по-осеннему перекопанные и без урожая. Всюду виднелась хозяйская рука — будто и не было никакой войны за забором.

Сам хозяин стоял перед нами: сухонький, лет семидесяти, в стёганой безрукавке поверх потрепанного пиджака. Седая щетина, глубокие морщины, глаза хоть и блеклые, но живость в них видна и беспокойство. А на рукаве — белая повязка.

Полицай!

Я направил на него винтовку, готовый нажать на спуск.

— Да ты не смотри на неё, сынок, не смотри! — старик замахал руками и похлопал себя по повязке. — Это я, чтоб выжить, подчинился. Фамилия у меня немецкая, вот и взяли старого дурня на