Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров
— Я не крыса, Вильгельм.
— Вот только не пытайся меня разжалобить, парень.
— Нет, нет… наоборот… мне жаль тебя. И я… прощения прошу за то, что сейчас сделаю.
— Хватит соплей, солдат. Пошли.
Но Рудольф не пошел. Он вдруг вскинул руки. Плечи ответили рвущей болью — раны ещё не зажили, под бинтами будто провернули по острому ножу слева и справа, но Рудольф стерпел. Пальцы сомкнулись на горле соотечественника.
Пальцы у него были страшной силы. Плечи сейчас еще слабы, могли и отняться вовсе, но кисти рук держали будто тиски. В юности он был разнорабочим: с четырнадцати лет изо дня в день таскал полные вёдра в руках, да по несколько часов кряду. С тех пор в кистях осталась хватка кузнечных клещей.
Пальцы сдавили так, что Вильгельм не сумел даже захрипеть. Перебитая рука дёрнулась на бинтах. Здоровой он вцепился Рудольфу в запястье, рванул, заскрёб ногтями — но все без толку. Глаза Вильгельма выкатились из орбит, лицо налилось тёмным. Нельзя, нельзя отпускать. Через несколько секунд он обмяк и повалился в дорожную пыль.
Рудольф рухнул следом, не расцепляя хватки. Давил и давил, не смея отпустить. Сколько прошло — минута? две? — он не знал. Всё вокруг будто заволокло серым туманом. Он защищал свою жизнь, и в мыслях билось одно: если был человек, то остаётся тело, труп придётся прятать, а сил оттащить его нет. Одной хватки пальцев тут мало. Неужели конец неизбежен?
Он разжал пальцы, лишь когда его неожиданно тронули за плечо.
Рудольф вздрогнул, отпрянул. Над ним стоял русский старик — грязный фартук поверх ватника, на голове рваная ушанка. Одет так тепло, будто уже приготовился к зиме. Рядом стояла ручная тележка, на которой он возил дрова, сейчас внутри неё было пусто.
— Будет, будет. Мёртвый он уже, — проговорил старик.
Русских слов Рудольф не понимал, но смысл сам доходил, по голосу, интонации, будто бы прямо через спокойные глаза старика, который ничуть не удивился, а будто бы ждал такого случая.
— Стало быть, свой ты, паря, — старик устало улыбнулся, показав жёлтые зубы. — Потому как немчика придушил, как курёнка… Теперь тебя того… на виселицу, али расстреляют. Ничего, ничего, своим мы завсегда поможем.
Старик, кряхтя, подхватил мертвеца под мышки и стал заваливать в тележку. Рудольф кинулся помогать, взялся за ноги. Ключицы снова пронзило будто током — он охнул сквозь зубы, но не выпустил. Страх гнал сильнее боли. Вдвоём они уложили тело на тележку. Старик накрыл его куском брезента, подоткнул края, примял по-хитрому, так что теперь под накидкой не угадывался человек. Бесформенный ком мусора, и только.
— Ну, чего встал? Чего вылупился? Иди к себе в палату, иди. А этого я в укромное место свезу. Есть там выгребная яма — утопнет, как в болоте. Был немчик — и нет его. Сто лет в обед никто не сыщет.
Старик прищурился, ткнул в Рудольфа коричневым от махорки пальцем:
— Звать-то тебя как? Я говорю: звать — как?
Рудольф сообразил. Приложил ладонь к груди:
— Я?.. Рудольф.
— А я Ермолай. — Старик стукнул себя кулаком в грудь. — Ер-мо-лай. Ну, всё. Расходимся, от греха подальше.
Ермолай впрягся в тележку грудью, налёг, сдвинул с места. К тяжёлой работе он был привычен: тележка послушно пошла, только скрипела и покачивалась на выбоинах. Из-под брезента выбился сапог. Старик остановился, спокойным движением поправил его, будто вёз вязанку дров, поглубже подоткнул брезент и повёл тележку дальше — мимо сарая, к пролому в заборе.
Рудольф выдохнул, отряхнул колени от пыли и вернулся в палату. Встал у окна, выпрямив спину так, будто ничего не болело.
Во дворе никакой суеты не намечалось. Грузовик так и стоял у сарая. В его бензобаке на дне оседала горсть песка с мусором. Под навесом, за сколоченным из досок столом, расселось оголодавшее пополнение — этим солдатам предстояло ехать на грузовике в штаб Лангенау. Они хлебали гороховый суп из котелков и ругали новые условия службы. Доставалось и Сталинграду, и здешней кормёжке.
— Нет тут красивых женщин, одни замарашки! — донеслось со двора. — Эх… А во Франции-то была жизнь! Помните дочку сапожника? Эх, жизнь была, а тут? Ну ничего, сейчас мы иванам устроим газовую атаку, никто не устоит!
Под навесом загоготали. Солдаты вспоминали далекую Францию, обменивались шутками — и не знали, какой сюрприз заготовил им молчаливый раненый из госпиталя, что наблюдал в раскрытое окно.
Рудольф почему-то был уверен: до штаба Лангенау машина вовсе не доедет. Пусть тронется, пусть отъедет подальше — туда, где никому не придёт в голову разбираться, отчего заглох мотор. И если повезёт, русские накроют её прямо на дороге, когда она встанет.
Знал бы Рудольф, насколько окажется прав. Но он ещё не знал.
Он сел на койку и посмотрел на свои пальцы. Суставы ныли. На запястье багровели следы чужих ногтей.
Вильгельм стал первым человеком, убитым им на этой войне. И не просто человеком, а немцем, соотечественником. И носил он тот же мундир, что и сам Фогель. Но он подумал кто ему ближе Таня или Вильгельм. Хотя где-то в глубине души наружу лез правильный ответ, но Рудольф судорожно загонял его обратно. По всему выходило: сейчас должны прийти терзания. Мать всегда говорила — слишком ты добрый, Руди. Он и сам был уверен, что после первого убитого не сможет ни есть, ни спать. Ведь хуже этого ничего нет — лишить жизни человека.
Но…
Ничего не пришло. Ни тошноты, ни раскаяния. Вместо них в груди стояла холодная решимость. И благодарность — старику в грязном фартуке. Тот батрачил на чужую армию, возил ей дрова, а разглядел в чужом солдате настоящего союзника и помог. Ни о чём не спросил. Просто впрягся в тележку.
«Вот она какая — русская душа, — подумал Рудольф. — Теперь, кажется, я её понимаю».
* * *
Мы залегли напротив заглохшего грузовика с сюрпризом, в развалинах какого-то казенного здания. Уцелела половина капитальной стены с оконным проёмом цоколя — лучшей позиции здесь не найти. Выставили стволы в сторону грузовика и ждали.
Ждать пришлось недолго. Со стороны дороги показалась колонна: тот самый унтер вёл пополнение обратно, человек пятнадцать. Никакой техники, даже тачек, при них не было. Видно, приказали разгружать машину своим горбом.
— Хальт! — унтер шёл первым и вскинул руку.
Он увидел лежащего