Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

утверждал, что беседовал с подозреваемым, и тот в убийстве признаваться не станет, потому как ничего такого не совершал. Панкратов слушал, уныло кивал, а в его воображении тонкая картонная папка постепенно раздувалась до размеров слона. К тому же в ней нашлась бумажка, которую следователь поначалу проигнорировал — с заключением эксперта по следам на ноже. Робкие возражения, что пацан мог ножик вытереть, Панов решительно отмёл, и заявил, что будет добиваться оправдательного приговора. К этому моменту Панкратов был готов взять канцелярский нож и поступить так же, как Измайлов — пырнуть защитника хорошенько, гость следователю не понравился с самого начала, было в нём что-то старорежимное, отталкивающее, и говорил он округлыми фразами, словно из старинного романа про буржуев и дворян.

— Зачем вам всё это? — грустно сказал Панкратов, чувствуя биение жилок возле висков, предвестник головной боли, — ваш подзащитный, чёрт его дери, и так бы отвертелся по причине возраста, да ещё вон, старикана ранили, а дуба он сам дал.

Панов с интересом прочитал заключение, но мнения не изменил.

— Хочу добиться, чтобы Борис верил в наше советское правосудие, — с пафосом произнёс он.

Тогда следователь решился, рассказал бывшему субинспектору про звонок Островского, но и это не помогло, защитник гнул свою линию, а предоставить Измайлова для допроса отказывался, требуя согласования с Москомонесом. По небольшому опыту Панкратова, это заняло бы ещё неделю, а то и две.

— Давайте начистоту, — головная боль от затылка почти добралась до макушки, огибая череп мимо ушей к глазным впадинам, — товарищ Панов, что не так с этим Загоруйко? Понятно, бывший жандарм и сатрап, но старенький уже, да и работал счетоводом.

— Далеко пойдёте, — гость в первый раз за визит улыбнулся, взъерошенный парнишка-следователь напомнил Панову его самого в далёкие годы юности, когда он, вчерашний гимназист, сидя на лавке в аудитории Московского университета, так же подвергал сомнению слова пожилого нудного профессора, — не поддались, суть уловили, это, молодой человек, вас высоко ставит. Начистоту, так начистоту. Есть подозрения, что наша жертва занималась делишками, которые изложены в разных статьях Уголовного кодекса. Как минимум — спекуляция, а то и хищения. Один он такого провернуть не мог, значит, подельники есть. Доказать я сам это не могу, положение не позволяет, а вот вы — сможете. Но если другое дело открыть, преступники всполошиться могут, улизнуть, а тут следствие очевидное, повод безобидный, зато можно опрашивать людей, а те, глядишь, и скажут что нужное. Вижу, вопрос у вас вертится, зачем мне это всё, так на Загоруйко зуб имею, ещё с самодержавных времён, и невинной жертвой его отпустить не хочу. Да и вам не помешает, участок здесь маленький, спокойный, разве что рынок подбрасывает забот, а раскроете крупное дело, считай, козырного туза из краплёной колоды вытащили. Ну да не стану больше докучать.

Панов буржуазно раскланялся, и исчез, оставив следователя в самом мрачном расположении духа. Наум Миронович собирался основательно подготовиться к завтрашнему делу, а именно — пообедать, поспать часок-другой, а после отправиться в театр, но в губсуде его ждала телефонограмма от уполномоченного Осипова, так что вместо Камергерского переулка Панов отправился в Большой Гнездниковский.

Дежурный проверил записи в амбарной книге, вызвал агента, который проводил адвоката на второй этаж, и усадил в небольшой комнате. Ждать пришлось недолго, не больше пяти минут, наконец, дверь открылась, запуская внутрь двух человек, оба Панову были хорошо знакомы. Помощник прокурора Московской губернии по надзору за уголовным розыском Островский приветливо кивнул, усаживаясь за стол. Второй мужчина, уполномоченный Осипов, чуть постарше, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и ямочкой на подбородке, протянул ладонь.

— Что, соскучились по прежней работе? — спросил Осипов, — вы извините, что пришлось вас от дел оторвать, но ситуация образовалась сложная и срочная. Но сперва вопрос задам, как охарактеризуете Травина Сергея Олеговича, который у вас по делу Пилявского проходил, не возникали ли подозрения, что он с бандитами якшается?

— Было такое, — протянул Панов, усаживаясь и кладя ногу на ногу, — человек он себе на уме, однако показал с хорошей стороны, и я посчитал, что подозрения безосновательны. Ручаться, конечно, не могу, знаю его с лета прошлого года, с поимкой банды Радкевича он нам сильно помог, даже к ним проник, хоть и не по моему поручению.

— А по чьему? — с интересом спросил Островский.

— Самодеятельность и самонадеянность. Впрочем, в допросных листах Лукашина всё есть, он Травина считал подельником, который своих в доску загнал по шкурным интересам. Но на самом деле у Сергея Олеговича интерес личный был, взаимная симпатия, так сказать, с племянницей Пилявского, вот он и постарался. Поэтому на вопрос ваш, Николай Филиппович отвечу — скорее нет, чем да. Однако, товарищи сыщики, думаю, спросили вы меня о нём не просто так, а в связи с убийством некоего Загоруйко, Сергей Олегович лично покойного транспортировал в учреждение лечебное, и скончался тот на его могучих руках. Помимо этого, с возможным убийцей знаком, живёт с ним в одном доме. Не знали? Видите, я хоть из уголовного розыска уволился, но остаюсь работником советской юридической системы, ещё кое-чего стою.

— Да уж, — Осипов усмехнулся, — что скажете, Аркадий Борисович, воспользуемся опытом товарища Панова?

Островский нерешительно кивнул.

— Хорошо, дело и вправду касается убийства Загоруйко, который перед смертью Травина то ли назвал, то ли принял за кого, но указал как Аспида.

— Не может быть, — тут Панова до печёнок проняло, он даже вскочил, — тот самый? Неуловимый Мориарти?

Помощник прокурора даже покраснел от удовольствия, встретив единомышленника.

— Возможно, это оговорка, — сказал он, — но да, видимо он. Про «прыгунцов» слышали? Их поймали на прошлой неделе, один из бандитов уверяет, что за этими проделками Аспид стоит.

— Помню, как он страховую кассу на Преображенском валу обнёс, — бывший субинспектор аж причмокнул губами, — два трупа, двое арестованных, одного вора застрелили при задержании, и только один свидетель показал, что грабителей было четверо. Этот шельмец в фининспектора переоделся, глаз подвязал, рукав пустой на грудь повесил, и так в страхкассу проник, а в здоровой руке, что под пиджаком, револьвер. Девять тысяч восемьсот три рубля уволок, паршивец, а приятелей своих бросил. И ведь убеждали, что эти двое вымышленного Аспида оговаривают, чтобы от себя обвинение в убийстве отвести, а я ещё тогда возражал, какой им резон, если мёртвый кореш имеется, чего бы не на него всё валить.

— Прямых улик не было, — примирительно сказал Осипов, — свидетель, если помните, пьянчужка местный, тем двоим высшую меру дали, и за дело. Но вернёмся к Травину, появилась у нас с Аркадием Борисовичем идея,