Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров
— Спасибо, Дусенька, что предупредила. И за ужин спасибо. Мы пойдём.
Саян уже без лишних слов двинулся к выходу — вещмешок за плечами, винтовка на ремне. Он приоткрыл дверь, чутко послушал улицу и кивнул: чисто, мол.
Времени оставалось в обрез. Отметиться — дело недолгое, дед мог вернуться в любую минуту и явно не один.
— Пойдём с нами, — предложил я девушке. — Под немцем жить опасно. Выведем к своим…
— Нет. Всё верно говоришь, ты свой, ты хороший, но… Я не могу. Тогда они точно убьют деда…
— Ладно. Слушай меня, Дуся, и запоминай. — Я взял её за плечи, повернул к себе. — Деду скажешь: заторопились бойцы, ночи глухой ждать не стали. И крепко запомни: ты нас не предупреждала. Разговора этого вовсе не было. Ни слова ему, поняла? Ни полсловечка. Мол, вышла на пару минут, вернулась — а нас и след простыл!..
Она закивала часто-часто. Лицо ее смотрелось сейчас совсем детским, и от этого у меня свело скулы. Девчонке бы сейчас на танцы бегать, косы плести да задачки в тетрадке решать, а она третий месяц мажет лицо сажей и учится молчать с утра до вечера, чтобы выжить.
— Держи. Это тебе на всякий случай… я научу, как пользоваться. — Я развязал вещмешок.
На дворе стояла ночь. Над городом висели крупные холодные звёзды, на севере, над заводами, дрожало багровое зарево, и оттуда, из-за горизонта, то и дело волнами докатывался ровный гул. Пахло дымом и остывшей землёй.
Дуся проводила нас до калитки.
— Берегите себя, — тихо проговорила она. — И возвращайтесь. С наступлением возвращайтесь, поскорее выгоните немца с нашего города. Сил уже нет терпеть… Дед говорит: отступит Красная армия за Волгу, и надо, мол, жить, как жизнь велит. А я верю! Я комсомолка! Билет у меня под крыльцом, в жестянке зарыт.
— Потерпи, девочка, мы вернемся, обязательно вернемся.
— Дед у меня человек не злой, — заговорила она торопливо, будто оправдываясь. — Не думайте… Он и соседей подкармливает, и вдову Лукиничну, покалеченную, от работ отвел. Но когда наши вернутся — покрывать я его не стану. — Слёзы выступили у неё на глазах. — Он ведь мог и не служить им. Мог! Другие ж не служат…
— Тише, тише. — Я погладил её по плечу. — Не плачь. Всё будет хорошо: мы победим, мы вернёмся. А дед твой… Бог ему судья, что со старого возьмёшь? Он о тебе печётся, как умеет, а ты — наша. Вон какая наша.
Дуся утёрлась рукавом, метнулась в сени и вернулась с узелком. Сунула мне в руки: кусок сала в тряпице, краюха чёрного хлеба, две банки немецкой тушёнки.
— А дед не заругает? — улыбнулся я.
— Заругает, — просто ответила она. — Но вам нужнее. А он себе ещё у фрицев раздобудет. Он хитрый, не пропадем.
— Спасибо тебе, Евдокия. Нам пора.
Саян уже растворился в проулке — только тень скользнула вдоль забора. Я шагнул за калитку, оглянулся. Дуся стояла в тёмном проёме двора, прижав к груди кулачки.
Через пару десятков шагов проулок вильнул, и дворик с кадкой дождевой воды пропал из виду.
* * *
Фёдор Карлович обозначил себя ещё со двора: закашлял, заскрипел ступеньками крыльца, затопал нарочито громко. Распахнул скрипучую дверь — и застыл на пороге.
В трепетном свете коптилки стояла посреди горницы одна только Дуся.
Вся беспечная наигранность разом слетела с его лица. Он вытаращил мутные, бесцветные глаза и прохрипел:
— А где… Где пришлые?
— Ушли, — невозмутимо ответила девушка. — Сказали, торопятся.
— Дура! — выдохнул старик. — Вот как есть дура!
Он шагнул к внучке и наотмашь залепил ей пощёчину.
— Что ты наделала⁈
Дусю отбросило к стене. Она поднялась, сжала кулачки, стиснула зубы — и не проронила ни слезинки. Только щека наливалась багровым, да глаза в полутьме горели зло.
— Бей, — тихо сказала она. — Бей, дедушка. Я тебя больше не боюсь. Я всё поняла, когда ты на отметку засобирался. Признаться, думала — почудилось мне, наговариваю на родного… А ты их сдал, прост предал! Ты! На кого ж ты Родину променял — на паёк ихний? Я клятву торжественную давала, и не впустую. Наши вернутся — я первая на тебя укажу. Так и знай!
Старик слушал свою Дусю и спадал с лица прямо на глазах. Он стянул шапку, прижал её к груди и просипел совсем другим, севшим голосом:
— Что же я теперь немцам-то скажу?..
Он собрался с силами, вышел на крыльцо и прокричал в темноту по-немецки:
— Ферцайунг, майне херрен! Ди руссен зинд вег! (Прощения прошу, господа. Ушли русские).
И темнота ожила. Из соседних развалин, из кустов и бурьяна поднялись пятеро фельджандармов. За ними из-за забора вылезло еще целое отделение с карабинами. Солдаты по-хозяйски стягивались теперь ко двору.
Вперёд вышел майор Эрих Шмидт, правая рука полковника фон Лангенау.
Первым делом он закурил. Пока группа скрытно выдвигалась к дому и устраивалась в засаду, прошел почти час — по меркам заядлого курильщика целая вечность. Крепкий дым продрал горло, и только после второй затяжки майор как бы нехотя перевел взгляд на старика.
Широкое обветренное лицо Шмидта в этот момент, казалось, абсолютно ничего не выражало. Но смотрел он так, что Фёдор Карлович враз будто бы стал меньше ростом. Он знал этот взгляд майора. И уж верно мог сказать, что этот взгляд не предвещал ничего хорошего.
Майор был внешне спокоен, но внутри все бурлило. Ведь он мог взять Призрака уже сегодня, прямо сейчас. Нет, он не надеялся на легкий исход на таком задании, но все ж рассчитывал его схватить в доме квартального старосты. Двое пришлых с винтовками, один — низкорослый, из азиатов. Второй — повыше, с оптикой на винтовке. Несомненно, это был именно он. Сам Призрак Сталинграда сидел в этой халупе, трапезничал.
И ушёл за буквально за несколько минут до облавы. Шмидт сорвался с командного пункта, взял лучшее