Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров
Я опустил ствол. Врёт или нет — разберёмся, а торчать посреди двора теперь глупо.
В доме стоял полумрак и пахло сухими травами, пучки висели по стене у печи. Чисто, выскоблено, на окнах занавески из линялого ситца. И посреди этой чистоты — девушка. Чумазая, в лохмотьях, будто её сюда с пепелища принесли. Она вжалась в простенок и таращила на нас испуганные глаза.
— Внучка моя, Дуся, — сказал Фёдор Карлович.
— Здравствуйте, — еле слышно проговорила она.
— Здравствуй, хозяюшка, — улыбнувшись, кивнул я.
— Ты не смотри, что она у меня такая замарашка, — старик понизил голос. — Красавица она. Только нонче по-другому никак: чтоб немец не снасильничал, надобно непотребный вид молодухе иметь. Вот и мажется сажей, и ходит в рванье, хворь-худобу на себя напускает. Схороню я вас, сынки, а потемну уйдёте.
— Спасибо, отец, — я устало опустился на лавку у окна. — А ты, стало быть, прислуживаешь немцам.
— Ох-хо-хо, — закряхтел он. — Жизнь такая, сынок.
— И что же входит в твои обязанности, Фёдор Карлович?
Старик присел на табурет напротив, сложил на коленях морщинистые руки.
— Квартальным они меня поставили. Я тут каждый двор знаю, полвека прожил — вот и сгодился им. Учёт веду: кто на моих улицах остался, сколько душ по дворам, — списки в комендатуру подаю. Пришлых велено записывать и докладывать. Народ на работы тоже наряжаю по ихней разнарядке: завалы разбирать, воронки на дороге засыпать, воду ихним солдатам таскать, убитых закапывать. Германец порядок любит, у него всё по спискам, всё по бумажке. И сам я дважды на дню хожу к ним отмечаться — утром и вечером. Доложись, мол, старый, что тихо у тебя, что чужих нет.
Он говорил, а я слушал и примечал. Всё сходилось с горькой правдой оккупации: в захваченных кварталах немцы первым делом назначали старост и полицаев из местных. Кто шёл на службу за паёк, кто из страха, кто по старой злобе на советскую власть. Этот, похоже, больше из страха. Похоже. Слово «пришлых» царапнуло меня по нутру, но я промолчал.
— Ладно, отец, не мне тебя судить. Спасибо, что приютил.
— Да вы ж голодные небось! — всполошился старик. — Дуся! Накорми людей!
Он подошёл к окнам и поплотнее задёрнул занавески. Дневной свет теперь едва только сочился сквозь ветхую ткань, и в доме установился рыжеватый полумрак. Привыкшим к темноте глазам этого с лихвой хватало.
Я устроился у окна и в щёлку между занавесками просматривал улицу — чтобы не прозевать нежданных гостей. Но трюк наш сработал: погони не было. Мотоциклы протарахтели где-то в стороне и стихли. Наступила тишина — если можно назвать тишиной то, что нынче стоит над Сталинградом. Со стороны Волги накатывал несмолкающий грохот. И с севера, от заводских районов, гудело тоже — там, где Тракторный.
Там сейчас жарко. Я-то знал из своего времени, что там происходит и что ещё произойдёт. Немцы прогрызают рабочие посёлки, дом за домом, и рвутся к заводам. Заводы эти огромные, цеха раскинуты на километры.
Дуся тем временем ухватом сняла с печи чугунок. По дому поплыл дух варёной картошки, и желудок мой сжался в кулачок. Фёдор Карлович слазил в подпол и вынес шмат сала, завёрнутый в чистую тряпицу.
— Нормально живёте, — присвистнул я.
— Запасы старые, припрятал до оккупации ещё, — отмахнулся старик. — Бережём, по чутку расходуем.
Сало оказалось пожелтевшим и пересоленным до горечи. Картошка в мундире обжигала пальцы. Мы чистили её, обдувая, макали в крупную серую соль, заедали старым салом — и ничего вкуснее я, кажется, в жизни не ел. Саян управлялся с провизией степенно, как делал вообще всё, что приходилось или поручали. Только по тому, как быстро пустел чугунок, было ясно, до чего мы оба оголодали.
Вечерело. Уходить было рано — темнота ещё не легла на город, и в сизых сумерках нас разглядел бы любой караульный.
Дуся вышла в сени и вернулась умытая. Я едва узнал её. Сажа и лохмотья исчезли, вместо них — ситцевый халатик в мелкий цветочек, тёмная коса через плечо. Дед не соврал: красавица. Вот только глаза её оставались по-прежнему грустными. Она поглядывала на нас с тревогой, и стояла в этом взоре такая тоска, что мне сделалось неуютно.
— Что печалишься, красавица? — спросил я.
— Да не обращайте внимания, товарищи, — поспешно ответил за неё Фёдор Карлович. — Девка молодая, навидалась тут всякого. Обождите чуток, вот что. Мне надобно к фрицам на отметку вечернюю. Они же, гады, требуют, чтобы дважды на дню докладывался. Заодно обстановочку разведаю: что да как, где посты ихние выставлены по вашу душу. А вы тут пока… Токма Дусю мою не обижайте!
— Да ты что, отец! — воскликнул я. — Как можно.
— Шучу, шучу, — заулыбался старик. — Вижу, люди вы хорошие. Правда, вон энтот на басурманина смахивает, — он кивнул на Саяна. — Ну да я тут всякого народу навидался. Все нынче супротив лютого врага встали, всем миром.
— Саян не басурманин, — спокойно отозвался хакас. — Саян охотник.
Он по привычке потянулся к пазухе за трубкой, да вспомнил: трубка по нашему уговору осталась в доме. Рука вернулась к салу на разделочной доске.
Фёдор Карлович нацепил на рукав белую повязку, накинул жилетку и вышел за порог. Скрипнула дверь, шаги стихли за крыльцом.
А я подсел к Дусе. Она сидела у печи, сцепив пальцы на коленях, и смотрела в пол.
— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал я негромко.
— О чём? — она не подняла глаз.
— Ты нас жалеешь. Прав я?
— Да! — Дуся вдруг вскочила, и всё, что она держала в себе весь вечер, вырвалось разом: — Уходите, родненькие! Сейчас же уходите! Сдаст он вас. Сдаст!
Глава 9
— Знаю, что сдаст, — кивнул я девушке я.
Дуся так и застыла с раскрытым ртом. Она ждала чего угодно, только не этих слов.
А я и