Меченый. Том 9. Затишье перед бурей - Андрей Николаевич Савинков
— Дело есть к тебе, Алексей Октябринович. Интересное и… деликатное.
— Слушаю, Михаил Сергеевич, — режиссёр прямо даже как будто подобрался в моменте. Ну да, не часто советским людям генсек ЦК КПСС деликатные поручения выдавал.
— Есть у меня идея для фильма. Вернее, для телесериала. Как раз в твоём стиле. С неоднозначным главным героем и серой моралью. Думается, что лучше тебя такое из наших режиссёров никто не снимет, да и просто… не рискнут.
Имелась у меня идея немного похулиганить. Не без двойного смысла, конечно, однако и просто немного встряхнуть партийное болото хотелось именно из хулиганских побуждений. Ну, человек я, в конце концов, или нет? Тоже, знаете ли, развлекаться иногда хочется, а не только над бумагами, что тот Кащей над златом, чахнуть.
Ну так вот, появилась идея у меня снять «Карточный домик» по-советски. Чтобы главный герой был таким себе мудаком, играющим людьми вокруг, максимально вольно относящимся к правилам и идеологии, но твёрдо стоящим «за своих» и «за народ». Чтобы в случае каких-то неприятностей первым лез в самую гущу, разбирался по-честному, наказывал виноватых и награждал отличившихся. Ну и кое-какие эпизоды из внутриполитической жизни Советского Союза для пущей пикантности, такого советский зритель ещё точно не видел.
Начать можно с момента, когда ГГ назначают первым секретарём области, он крутится, его подставляют, он подставляет и так далее. А закончить — избранием его на пост советского генсека, и тут чтобы ни у кого уже не было сомнений в том, на кого сделана эта аллюзия. Ну да, «Карточный домик» у нас получится такой, с оттенком «Слуги народа», во многом агитационный, но основная идея как раз была в том, чтобы поначалу это было не очевидно.
И в общем, я на досуге — в основном во время переездов или перелётов, поскольку в иное время этого самого досуга было не так много — даже накидал примерный план первого сезона из десяти серий по 40 минут, а для пары серий даже более-менее детальный синопсис прописал. Самодеятельность, конечно, непрофессиональная, но думается мне, что талантливый человек оттуда вполне суть вытащить сможет. Эти материалы я Балабанову и отдал в виде стопки прошитых листов.
Режиссёру, чтобы бегло ознакомиться, понадобилось всего минут пятнадцать. Пока он читал отпечатанный на принтере текст, я с интересом наблюдал за возобновившимся процессом киносъёмок. Там как раз актёры наконец смогли изобразить нужный уровень эмоциональности в отдельно взятой сцене — со стороны казалось, что они жутко переигрывают, однако киношникам, очевидно, было виднее, вероятно, там учитывается некая поправка на «просмотр через экран» — и перешли к съёмке другого куска. Все бросились переодеваться, двигать декорации, что-то там по свету менять. Выглядело максимально забавно.
— ВЫ же понимаете, что мне такое снять не дадут, Михаил Сергеевич? — Оторвался от текста режиссёр, даже сквозь очки было видно, насколько широко у него раскрыты глаза от удивления. — Сожрут. Никакие апелляции к вам не помогут. Только если среди авторов сценария будет ваша фамилия стоять, но я так понимаю…
— Правильно понимаешь, — я кивнул. — Я, конечно же, позволить себе такое не могу. Хотя… Можно под псевдонимом укрыться.
Как Меркулов, который пьесы писал и под чужим именем их даже ставили. Впрочем, Меркулов — плохой пример, совсем не хотелось бы закончить как Всеволод Николаевич.
— Под псевдонимом… — Скривился Балабанов, оно понятно, что молодой ещё режиссёр за свою пятую точку в этом деле переживал. — Хотя, конечно, все, кому надо, в любом случае узнают…
— А идея как тебе? Сам синопсис? Твой материал?
— Материал мой, — согласился режиссёр. — Хотя, конечно, дорабатывать ещё многое нужно, но получиться может такое, чего на советском телевидении ещё никто не делал.
По его голосу было совершенно не понятно, хочет ли Алексей Октябринович стать тут первопроходцем или нет. Бывают, знаете ли, двери, которые не хочется открывать первому.
Если же говорить о творческой стороне вопроса, то мне хотелось немного «шатнуть» советскую цензуру. Дело в том, что последние тенденции, связанные с советским кинопроизводством — увеличение количества каналов и переход на оценку фильмов по окупаемости — одновременно заставили снимать больше и, как бы это сказать, более стерильно, что ли. Режиссёры начали бояться экспериментировать, стали браться в основном за фильмы в двух полярных концепциях: это теперь были либо максимально дешёвые разговорные фильмы, которые не требовали расхода средств и легко отбивались даже без большого зрительского интереса, либо большие «блокбастеры» с масштабными съёмками, дорогими спецэффектами и компьютерной графикой. И, конечно, углы все старались сгладить как только можно, потому что запрет на показ фильма равнялся фактически окончанию карьеры.
Я видел в такой ситуации — хотя массовый зритель, всё ещё не наевшийся «больших фильмов», шёл на советские блокбастеры толпами, едва ли не ежегодно обновляя рекорды по просмотрам — определённый застой и чувствовал свою ответственность за него. И советская цензура бессмысленная и беспощадная… Американцы свой кодекс Хейса четверть века назад похоронили, мы уже по телеку нередко иностранные фильмы крутим, даже лёгкую эротику местами после полуночи, а всё равно ограничения были достаточно жёсткими. И если с некими базовыми принципами — как, например, запрет на романтизацию преступников и преступлений — я был согласен, то в остальном считал, что нужно в этом деле немного открутить гайки. Осталось только придумать, как это сделать, не выплеснув с водой и ребенка.
Главной же внешнеполитической новостью начала осени 1991 года стал уход на пенсию Ким Ир Сена. Как уже упоминалось, нами ещё несколько лет назад был поставлен ультиматум по поводу недопустимости превращения коммунистического государства в монархию, и всё это время в Пхеньяне постепенно готовили переход от старой системы к новой. Собственно, и уход старшего Кима — в моей истории он умер, так сказать, не выпустив штурвала из рук — был устроен как раз для того, чтобы прикрыть новую систему авторитетом вождя и не дать «старым товарищам» устроить небольшой дворцовый переворот у ещё не остывшего гроба, что вполне вероятно могло бы случиться при ином развитии событий.
Итак, как теперь выглядела верхушка власти в КНДР. Пост президента упразднили — побоялись отдавать его кому-то, кроме Ким Ир Сена. Политбюро Трудовой партии было формально обозначено как коллективный орган без единого лидера. Ким Ир Сен как секретарь ЦК и куратор спецслужб входил в Политбюро и, имея там большинство голосов, мог влиять на главные принимаемые решения.
О Джин У, старый соратник Ким Ир Сена и министр обороны, был переведён на пост Председателя Верховного Народного Собрания, то есть формально стал главой государства. Одновременно